АРКАДИЙ ГАЙДАР. МИШЕНЬ ДЛЯ ГАЗЕТНЫХ КИЛЕРОВ

Скачать

Камов Б.

От издателя
«Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров» — книга в защиту чести и достоинства выдающегося писателя, педагога, военного деятеля, героя Великой Отечественной войны, в защиту его литературно-педагогического наследия.
Автор книги, Борис Николаевич Камов, родился в 1932 году в Ленинграде. Блокадник. Тимуровец военных лет. В 1970-е годы — заместитель начальника Всесоюзного штаба Тимура при журнале «Пионер». Член Московской организации Союза писателей и Союза журналистов России. Дипломированный народный целитель.
Б. Н. Камов — самый крупный знаток жизни и творчества А. П. Гайдара. Ему принадлежат книги: А. П. Гайдар. Биография (Л.: Учпедгиз, 1963); Партизанской тропой Гайдара. Рассказ-поиск (М.: Детская литература, 1965); А. П. Гайдар. Грани личности. Принципы творчества (М.: Советская Россия, 1979); Сумка Гайдара (М.: Детская литература, 1982); Гайдар. Обыкновенная биография. Серия ЖЗЛ (М.: Молодая гвардия, 1972); Мальчишка-командир (М.: Детская литература, 1989); Рывок в неведомое (М.: Детская литература, 1991) и др.
Б. Н. Камов был составителем и комментатором последнего, наиболее полного Собрания сочинений А. П. Гайдара в четырех томах (М.: Детская литература, 1979–1982).
Он — автор документального телефильма «Партизанской тропой Гайдара» и (совместно с Л. Павловым) художественного фильма «Конец императора тайги» (Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького, 1978 г.).
Статьи Б. Н. Камова в защиту А. П. Гайдара (1991–2004) печатались в газетах «Совершенно секретно», «Мегаполис-экспресс», в журналах «Журналист», «Шпион» и в периферийных изданиях.
В этой книге Б. Н. Камов на громадном фактическом материале доказывает, что обвинения В. А. Солоухина и других журналистов в том, что А. П. Голиков (будущий писатель А. П. Гайдар) в годы Гражданской войны совершил множество преступлений и занимался «геноцидом русского и хакасского народов», были четко спланированной провокационной акцией. Она преследовала политические цели, которые не имели никакого отношения к автору «Школы» и «Голубой чашки». Существовала и другая задача, коммерческая, — вытеснить самого читаемого детского писателя с книжного рынка.
Главное, в чем убеждает расследование, проведенное Б. Н. Камовым: все обвинения, выдвинутые против А. П. Голикова-Гайдара, оказались ложью. Ни одно не подтвердилось.
Кампания по дискредитации А. П. Гайдара и его творчества нанесла колоссальный урон культуре, воспитанию молодежи и «внутренней безопасности» новой России.
«Пока книги Гайдара стояли на полке в каждой семье, — сказал Б. Н. Камов в телевизионном интервью, — пока миллионы школьников занимались тимуровской работой, у наших детей были точные нравственные ориентиры: Честь, Достоинство, Самоотверженность, Мужество, Доброта, Верность близким и своей Родине. Среди бывших тимуровцев оступившийся человек был большой редкостью».

От научного редактора
«ОПРАВДАН!»
… Злые языки страшнее пистолета!
А. С. Грибоедов
Народная мудрость гласит: «Сегодня — это движение из вчера в завтра». Иными словами, «без знания прошлого нет будущего».
На общую нашу беду слишком многие сегодня заняты как раз перепахиванием прошлого. Эти «историки» чернят не только советскую, но и всю отечественную историю. Если довериться означенным «исследователям», то никакой истории до 1990-х годов у России вообще не было.
В большинстве случаев за такую ревизию прошлого берутся малоподготовленные люди. Их цель — не поиск истины, а скандал, сенсация, которая может быть куплена каким-либо средством информации. В результате память, честь и судьба многих достойных уважения россиян оказались без убедительных доказательств осквернены и замараны.
Если обратиться к советскому периоду, то ни один человек, включая И. В. Сталина, не подвергался на протяжении 20 лет непрерывным оскорблениям и обвинениям в противоправных действиях, злодейских и даже садистских поступках, как это случилось с Аркадием Петровичем Гайдаром. Кампания против автора «Школы» выглядела, по меньшей мере, странной. Ведь на самом деле всей своей жизнью и героической смертью А. П. Гайдар подтвердил верность тому хорошему, чему он учил в своих книгах.
Вот почему оказалось актуальным расследование этой ситуации, предпринятое писателем и педагогом Борисом Николаевичем Камовым.
Более 40 лет Камов собирал документы о жизни, творчестве и военной деятельности А. П. Голикова-Гайдара. Исследователь посетил все места, где Аркадий Петрович жил, работал над своими книгами и воевал.
Сегодня стоит вспомнить, что именно Б. Н. Камов в 1962–1964 годах впервые произвел всестороннее расследование обстоятельств гибели писателя-партизана. Его регулярные выступления по радио и телевидению в рубрике «Партизанской тропой Гайдара» собирали у приемников и экранов миллионы детей и взрослых.
Камов располагает самой полной фонотекой воспоминаний о Гайдаре, собранной за длительный период времени, и считается наиболее авторитетным знатоком жизни и литературного наследия Аркадия Гайдара.
Новая книга Б. Н. Камова «Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров» посвящена разбору газетно-журнальных публикаций против Гайдара, а также анализу скандально известной книги В. А. Солоухина «Соленое озеро».
Для выяснения истины Камов проанализировал самые сенсационные обвинения, самые громкие статьи, которые многократно перепечатывались или получили отклик в других изданиях. Сопоставляя обвинения лжегайдароведов (как он их окрестил) с официальными документами из государственных хранилищ, Камов показал полное несоответствие обличительных фактов реальным событиям из жизни автора книги «Тимур и его команда».
Так, некий доцент, историк Бойко утверждал, что Голиков в 1920 году участвовал в подавлении крестьянского восстания в Томской губернии, где было погублено много народу. Камов предъявил документы, из которых видно: А. П. Голиков в период томских событий служил на Кавказе.
Что касается книги Владимира Солоухина, то Б. Н. Камов, разбирая строка за строкой текст «Соленого озера», продемонстрировал читателю: все обличительные факты против Голикова, которые поддаются проверке, явились фальсификацией либо самого Солоухина, либо тех свидетелей, на которых он ссылался.
Мало того, в ряде случаев, основываясь на точном знании реалий Гражданской войны, а заодно и реалий давней российской истории, Камов показывает техническую невозможность совершения тех преступлений, которые приписывались А. П. Голикову. Подобная основательность аргументации делает доводы Камова несокрушимо прочными.
Главный вывод данной книги: ни один лжегайдаровед за два десятилетия не привел ни одного достоверного факта, не представил ни одного внушающего доверия свидетеля, не нашел ни одного обличительного документа. Такой сокрушительный вывод — результат колоссальной многолетней исследовательской работы Б. Н. Камова.
Книга написана в живой разговорной манере. Камов увлекает читателя своим аргументированным спором, своей системой доказательств и опровержений. Особо хочется отметить насмешливость интонации автора, постоянную иронию Камова в его диалоге с оппонентами. Клеветники и лжецы во главе с В. А. Солоухиным не только разоблачены — они еще и осмеяны.
Особый интерес представляет вторая часть книги «Кто Вы, Аркадий Голиков?». Многие факты из жизни А. П. Голикова-Гайдара не могли быть обнародованы до перестройки. Автор впервые, без всяких купюр, рассказывает невероятную по драматизму военную биографию будущего писателя. В ходе своего эмоционального повествования Камов останавливается еще и на таких темах, как «Гайдар и 37-й год» и «Болезнь Гайдара», которые тоже были предметом журналистских спекуляций.
Из подлинно сенсационных открытий, сделанных Камовым, хочу обратить внимание лишь на один эпизод. Солоухин писал о том, что будто бы Голиков, когда служил на Тамбовщине, участвовал в подавлении Антоновского мятежа и жестоком истреблении повстанцев. А документы, которые приводит автор книги, показывают: восемнадцатилетний А. П. Голиков предложил командующему войсками Тамбовской губернии М. Н. Тухачевскому план бескровного завершения этого мятежа. План этот был принят, успешно реализован… В награду Голиков был послан на учебу в Академию Генерального штаба.
В книге Камова перед нами во весь рост предстает фигура Голикова-Гайдара. Это был проницательно умный, многогранно талантливый, самоотверженно бесстрашный человек с невероятно трагичной судьбой. Невозможно представить, как одна короткая жизнь, 37 прожитых лет, смогла вместить в себя столько смертельно опасных событий.
Эта книга, прежде всего, — подарок нам, ветеранам Великой Отечественной войны. Ведь наше поколение выросло на произведениях А. П. Гайдара. «Задачи на поведение», которые мы, предвоенные мальчишки, находили в его книгах, помогли каждому из нас грамотно сориентироваться на передовой. Могу с полным убеждением сказать: «уроки выживания», которые нам преподносил Аркадий Петрович в своих повестях и рассказах, помогли сохранить жизнь тысячам моих сверстникам.
Многолетнее расследование, проведенное Б. Н. Камовым, возвращает нам Аркадия Петровича Гайдара — писателя и человека. Не все его книги останутся на книжных полках. Но «Школа», «Судьба барабанщика», «Тимур и его команда», «Голубая чашка», «Чук и Гек», военные рассказы послужат воспитанию новых поколений. Ведь смелые, добрые, чистые душой люди необходимы во все времена.
Напоследок хочу сказать: книга «Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров» — это подвижнический и по-своему святой труд. Б. Н. Камов, тимуровец военных лет, проделал громадную, многолетнюю работу, чтобы отстоять честь и достоинство нашего общего Учителя.
Борис Николаевич Камов своей цели достиг: его трудами Аркадий Петрович Гайдар оправдан!
Борис Невзоров,
ведущий научный сотрудник Института военной истории Министерства обороны РФ, почетный профессор Европейского университета, участник Великой Отечественной войны, полковник в отставке

От автора
А. П. ГАЙДАР СТАЛ ЖЕРТВОЙ ГРАНДИОЗНОГО МОШЕННИЧЕСТВА
Есть оружие пострашнее клеветы.
Это — истина.
Шарль Морис Талейран


Информация
Оповещаю всех, кто открыл эту книгу: небывалая, почти двадцатилетняя война против Аркадия Петровича Гайдара закончена. Бандитская акция, которая не имеет аналогов в истории мировой культуры, прекращена.
Имена многих журналистов, телевизионщиков, школьных и даже университетских преподавателей, которые принимали участие в этой злодейской кампании, собраны. Псевдонимы расшифрованы. Если родные Аркадия Петровича дадут на то свое согласие, десятка полтора (для начала!) «исследователей» можно будет призвать к ответу. В процессе разбирательства, надеюсь, станет возможным выявить имена прячущихся кукловодов.
Перед судом предстанут: «гайдароведы» по вызову, начинающие киллеры (пока еще газетно-журнальные), специалисты по телевизионным подлогам.
По справедливости должен был бы предстать перед присяжными и киллер профессиональный. За долгие годы безнаказанного разбоя он наловчился убивать и калечить словом. На его совести, как мы убедимся, много пострадавших. Но в истории с Аркадием Петровичем Гайдаром его постигла неудача. Он получил отпор.
Главный профессиональный киллер умер от страха перед неизбежным возмездием. Он скончался задолго до начала официального расследования.
Суд, если он состоится, будет беспощадным. Ведь все 12 присяжных и председатель суда, скорее всего, окажутся читателями Гайдара. В недавнем прошлом книги Аркадия Петровича читали все. Присяжные будут судить литературно-телевизионных убийц главного писателя своего детства.
Присяжные будут судить людей без роду, без племени, без совести, без исторической памяти. Лжеисследователи, лжесторики, лжегайдароведы, лжебиографы оболгали и ошельмовали героя Великой Отечественной войны…


Гайдар в нашей жизни
22 января 2009 года исполнилось 105 лет со дня рождения Аркадия Петровича Гайдара. Для многих поколений россиян он был главным писателем детства.
Имя А. П. Гайдара продолжают носить школы, библиотеки, улицы, поселки, корабли и даже названная в его честь звезда. В Москве, в Текстильщиках, несколько лет существовал молодежный романтический театр «Гайдар». Книги А. П. Гайдара и их экранизации, его выступления на педагогические темы, его «наука выживания» в экстремальных обстоятельствах стали частью общенациональной культуры, частью той сокрушительной силы, которая смела германский фашизм.
В 1944 году газеты сообщили о гибели автора «Тимура». Его вдова, Дора Матвеевна Гайдар, получила с передовой письмо. В конверт было вложено стихотворение:
Я строчки твои, как большие стихи, пронесу.
Врагу твоя кровь ни за что не достанется даром.
Ведь если я пролил когда-то по Альке[1] слезу,
То ливень свинцовый прольется врагу за Гайдара.
Подписи под стихотворением не было.
Многие читатели «Школы» и «Судьбы барабанщика», войдя в 1945 году в Берлин, писали на стенах Рейхстага: «Аркадий Гайдар». Это поколение хорошо понимало, кому оно в немалой степени обязано Победой. Гайдар учил их быть преданными Родине и ненавидеть фашизм. Во всех его проявлениях. Но главное, Аркадий Петрович учил их грамотному поведению на войне.
С 1940 по 1991 год школу тимуровского движения прошло более 100 000 000 (ста миллионов!) советских детей. Бескорыстная работа в составе команд учила их доброте, самоотверженности и мужеству. Среди этих ста миллионов не было неизлечимых алкоголиков, юных проституток, молодых, но уже вооруженных грабителей. Наоборот, подростки с криминальным прошлым, попав в тимуровский коллектив, становились людьми высоконравственными, во всех ситуациях надежными.
Это подтвердил опыт работы «Штаба РВС» в городе Светлограде, который создал Алексей Алексеевич Бондаренко, Архангельского городского штаба школьников имени А. П. Гайдара (сегодня им руководит Владимир Николаевич Дурнев). Штаб действует почти 50 лет.
Тридцать лет существует Музей А. П. Гайдара в школе № 2 города Щигры Курской области (руководитель Михаил Васильевич Зайцев). Здесь удалось подсчитать: благодаря существованию музея дополнительной просветительской и тимуровской работой в школе за минувшие годы были охвачены более 30 000 детей.
При Арзамасском государственном литературно-мемориальном музее А. П. Гайдара (им руководила Зоя Ефимовна Ерофеева, удостоенная награды ЦК ВЛКСМ — «Знака А. П. Гайдара») работа велась по трем направлениям: тимуровская помощь, школа юных экскурсоводов-гайдароведов, художественное воспитание детей в «собственном» театре «Светлячок». Работа ведется до сих пор.
Центром тимуровского движения в Республике Башкортостан был и остается Стерлитамак. Там, при ныне существующем Дворце пионеров имени А. П. Гайдара действует Музей А. П. Гайдара, которым 30 с лишним лет бессменно руководила Евгения Александровна Кудрявцева. Эстафету приняла ее дочь — Елена Евгеньевна Елисеева.
Достойно восхищения, что, начиная с 1940-х годов, в Клину действует тимуровская команда при Доме-музее А. П. Гайдара (ныне музеем руководит Лариса Валентиновна Соловьева). В стенах этого дома была написана повесть о Тимуре. Сегодня музей шефствует над тимуровской командой гимназии № 1. При Доме детского творчества Клина работает штаб, который руководит деятельностью более тысячи тимуровцев.
Любая цивилизованная страна не только гордилась бы этим теоретическим и практическим богатством. Она бы сделала все возможное, чтобы использовать его облагораживающую силу для нравственного, художественного и гражданского воспитания детей. Но произошла вещь, которую я назову так:


Диверсия против народов России
Гайдар принадлежал к самым читаемым авторам в Советском Союзе. Последнее трехтомное Собрание сочинений, выпущенное издательством «Правда» в 1986 году, мгновенно разошлось при тираже 2 000 000 экземпляров. Сегодня эти же произведения выходят в количестве 3000–5000 штук. Тиражи книг Аркадия Петровича оказались обратно пропорциональны цифрам роста детской преступности.
Когда в России в конце 1980-х — начале 1990-х годов оказалось много одиноких, бедных, беспомощных людей, будто бы нарочно, именно в это время было парализовано и сметено тимуровское движение.
Что же произошло?
Два десятилетия назад Аркадий Гайдар — военный деятель, педагог и писатель — стал объектом грязного поношения. Вслед за тем полтора десятилетия школьники почти не читали книг Гайдара; почти не видели фильмов по его произведениям. Зато слышали много гнусного о нем.
Иностранец, знающий русский язык, но не знакомый с нашей реальностью, прочитав охапку статей против А. П. Гайдара, не поймет самого омерзительного: сотни журналистов, разделенных тысячами километров российского пространства, вдохновенно, неистово, в едином порыве почти два десятилетия поливают ложью, топчут, рвут острыми зубами… «мертвое тело».
Этих газетных, а теперь еще и кинотелевизионных пираний не останавливает даже то обстоятельство, что они измываются над прахом человека, который добровольцем ушел на войну и погиб в схватке с врагом, проявив в последние мгновения жизни выдержку, бесстрашие и самоотверженность. Аркадий Петрович Гайдар пожертвовал собой, чтобы спасти товарищей по отряду. И спас.


Нужна ищейка с острым нюхом
Главный вопрос нынешнего гайдароведения не в том, правда ли, что А. П. Голиков-Гайдар оказался садистом и убийцей. Через полчаса чтения этой книги любой из вас убедится: реальный автор «Голубой чашки» не имеет ничего общего с тем кровожадным монстром, которого нам рисовали неутомимые «обличители». Главные вопросы другие.
Первый. Кто и с какой целью организовал эту кампанию?
За то время, что она идет, распался Советский Союз, сменились три президента и во главе государства теперь стоит четвертый. Коренным образом поменялась конституция страны. А злодейская кампания против А. П. Гайдара продолжается.
Последние тому примеры:
• фильм-фальсификация «Аркадий Гайдар», снятый режиссером Гатаулиной и впервые показанный радиотелекомпанией «Цивилизация» по Первому каналу ТВ в 2004 году (руководитель компании Лев Николаев)[2];
• кощунственный фильм «Гибель Гайдара». Первый канал ТВ. Компания «Останкино». Руководитель компании и автор «проекта» Сергей Медведев. 2008[3].
Второй. Кто дал и продолжает давать деньги на эту кампанию? Кто, в частности, спонсировал фильм Гатаулиной продолжительностью больше часа и его многократные показы по Первому каналу?
На эти вопросы я ответить не могу, что свидетельствует о высоком профессионализме и законспирированности неутомимых и щедрых кукловодов.
Наконец, третий. Как получилось, что жизнь Аркадия Гайдара, его книги и киноленты по его произведениям миллионы россиян с легкостью отдали на поношение никому неизвестным мерзавцам, которых возглавил известный дебошир, скандалист и фальсификатор истории Владимир Солоухин?
Отвечаю: незадолго до первой чеченской кампании и задолго до 11 сентября 2001 года в Америке мы оказались во власти психологических террористов. На россиянах были опробованы давно заготовленные технологии дезинформации, приемы организации массовой паники и массовой истерии. Этот «психологический пластид» поступил из заграничного арсенала. Он был заготовлен на случай Третьей мировой войны и впервые в таких обширных масштабах его опробовали на бывших советских гражданах (чуть позднее «умное» ракетно-бомбовое оружие было применено против югославов и арабов).
Были применены методы воздействия на сознание и подсознание «толпы». В частности, был использован так называемый комплекс родовой травмы. Он проявляется в предрасположенности нашего мозга к негативной информации, когда человек с готовностью верит, прежде всего, плохим новостям, даже если это противоречит здравому смыслу[4].
* * *
Вот как получилось, что громадная страна за самый короткий срок отвернулась от А. П. Гайдара, всегда ей близкого и необходимого по жизни человека, который на самом деле ни в чем перед ней не был виноват. Жители России, а также миллионы читателей из недавно еще братских республик оказались попросту одурачены.
Никакой защиты от психологического террора в бескрайней России не оказалось. Такой сферой государственной безопасности ни одна спецслужба не занимается. Мы по сей день никем не прикрыты и не предупреждены о существовании подобного оружия, которое не имеет цвета, запаха и материальной оболочки. Но ведь то же самое оружие может быть направлено и на разрушение других ценностей…


Пластид под национальную историю
Столь же нагло еще недавно происходило вытаптывание иных духовных богатств. Методично освистывалась вся отечественная история, начиная от Александра Невского. «Обличители» не пощадили даже прах слепого и парализованного писателя Николая Островского. Каждый день, прожитый этим мужественным человеком, был наполнен борьбой с невыносимой болью, которой никто из посторонних никогда не замечал.
Стойкого, мужественного, безукоризненно нравственного человека, которого на Западе называли святым, некие отечественные «критики» обвинили в том, что он обманщик: будто бы Островский не создавал никаких произведений, а знаменитую книгу «Как закалялась сталь» за него написали другие.
Между тем в Москве, на Тверской улице, стоял и стоит Музей Н. А. Островского. Здесь хранятся тысячи страниц рукописей Николая Алексеевича. Почерк Островского невозможно спутать, а тем более подделать. Это почерк слепого человека — вязь из слипшихся, налезающих друг на друга букв. Николай Алексеевич писал с помощью транспаранта — специальной картонной рамки с прорезями.
Будь моя воля, я бы посадил «критиков-нигилистов» за стол и принудил бы их сверить опубликованный текст романа «Как закалялась сталь» с автографом писателя на предмет установления идентичности…
А вот еще один пример изощренного одурачивания. В сентябре 2004 года по ТВ прошел документальный фильм о маршале С. М. Буденном. В Гражданскую войну он командовал Первой конной армией. В последующие полвека прославился, главным образом, как специалист в области коневодства. Еще Буденный был шумно известен тем, что в 1920-е бурно протестовал против технического перевооружения Красной армии. В частности, Семен Михайлович считал абсолютно ненужными… танки. Буденный утверждал, что в предстоящей войне будет вполне достаточно конницы.
А в новом фильме было заявлено, что Буденный ратовал за выпуск тяжелых танков и будто бы даже спорил с другим маршалом — М. Н. Тухачевским, который отвечал в Красной армии за вооружение, что выпускаемые быстроходные танки недостаточно тяжелы. Тухачевский (о чем заявили авторы фильма) Семена Михайловича не послушался. Это будто бы и стало одной из главных причин нашего поражения в 1941 году.
Тухачевский считается в мире самым крупным военным теоретиком первой половины XX века. Ему принадлежит идея воздушного десанта; он поддержал еще в 1920-х годах проекты по созданию ракетного оружия; при его участии были изготовлены и опробованы небывалые системы ракет «воздух-воздух» и «воздух-земля» для самолетов-истребителей (в наземном варианте они именовались «катюшами»). Тухачевский первым предложил идею «танкового кулака», то есть создания танковых соединений. Ему принадлежит и методика массированного танкового удара.
Сказка о том, как Буденный, специалист по разведению лошадей, учил Тухачевского строить танки, адресована людям, которые не знают отечественной истории. Между тем сохранились протоколы судебного процесса над М. Н. Тухачевским и его окружением. Там Буденный обвинял опального маршала «во вредительстве и подрыве обороноспособности Советского Союза». В чем же Буденный видел эту «вредительскую деятельность»? В том, заявил он на процессе, что Тухачевский, отвечая за вооружение Красной армии, срезал расходы на кавалерию для усиления «танковых и механизированных формирований»[5].
Для чего же вдруг понадобилась сказка о кавалеристе Буденном, который ратовал за бурное производство тяжелых танков?
Нынче мало кто помнит, что маршал С. М. Буденный возглавил «специальное военное присутствие Верховного Суда СССР», который приговорил маршала М. Н. Тухачевского к расстрелу. Буденный оказался в числе самых рьяных «свидетелей обвинения». Фильм о Семене Михайловиче призван был доказать, что приговор, вынесенный Тухачевскому, был и остается справедливым по сей день…
Так выглядит обстановка на российском историко-информационном базаре, где можно приобрести и даже заказать любую одуряющую «сивуху» на историческую тему.
В нашей стране за последние десять лет «вторая древнейшая профессия» по своей безнравственности заняла место первой[6]. Это особенно четко видно на примере трагической посмертной судьбы Аркадия Петровича Гайдара.

Часть первая
«ЛЖИВЫХ ИСТОРИКОВ НУЖНО КАЗНИТЬ, КАК ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКОВ!»[7]

ПОДЛИННЫЕ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ А. П. ГОЛИКОВА-ГАЙДАРА
А. П. Гайдар предвидел многие события…
Мало кто знает, что Аркадий Петрович обладал способностью предвидения.
В 1938 году он женился на Доре Матвеевне Чернышовой — цветущей молодой женщине с ребенком. После нескольких лет полубездомной жизни у него появилась настоящая семья. Дора Матвеевна о нем заботилась. Вместо знаменитой гимнастерки и хромовых сапог Дора Матвеевна купила ему штатский костюм и «скороходовские» туфли. Аркадий Петрович был счастлив переменами в своей жизни, о чем свидетельствуют письма того времени. Но некоторым из его окружения благополучие Гайдара не нравилось. И он часто повторял:
— Знаешь, Дорик, когда я умру, тебя и близко к моей могиле не подпустят.
Как все получилось, я расскажу позднее…
…Перед отъездом на войну Аркадий Петрович написал заявление в Союз писателей СССР. Оно было в защиту Доры Матвеевны. Гайдар предвидел: погибни он на передовой, тут же найдутся охотники оспорить ее права как жены и наследницы. Здесь он опять оказался прав.
А начиналось заявление в Союз писателей так: «Дорогие товарищи! На тот случай, если бы я был убит…» Заявление пригодилось тоже…
Но самое трагическое предвидение содержалось в повести «Судьба барабанщика». Гайдар опубликовал ее за два года до начала войны. В книге двенадцатилетний Сережа Щербачов вспоминал историю французского мальчика, который добровольцем примкнул к революционному отряду. Но отважного подростка неизвестно почему заподозрили в измене.
Чтобы не быть расстрелянным своими же, мальчику пришлось скрываться. А вокруг отряда начали происходить загадочные вещи. Всякий раз, когда под покровом ночи к отряду пытались незаметно подобраться враги, раздавался сигнал тревоги. С опасностью для жизни это делал оклеветанный мальчик. Но вся слава и почести доставались пьянчуге и трусу Мишо…
Теперь поглядим, насколько прав оказался Гайдар в своих прогнозах.


А. П. Гайдара готовились расстрелять за «Тимура»
Судьба автора «Школы» была драматична при жизни и стала невиданно трагичной после смерти.
Яркая личность Гайдара, его душевная щедрость, храбрость, ни с чем не сравнимое дарование педагога и прозаика вызывали зависть у лиц бесталанных и нравственно убогих. Рядом с Аркадием Петровичем многие осознавали свою ущербность.
Существует мнение, что Гайдар был самый благополучный, обеспеченный, пригретый советской властью писатель. В реальности все обстояло наоборот.
До 1938 года Аркадий Петрович был натуральным бомжом — не имел никакого жилья. Лишь в 1938 году Союз писателей предоставил ему комнату в коммунальной квартире по Большому Казенному переулку, дом 8. Отсюда в июле 1941 года Гайдар ушел на войну.
Восторженные послевоенные статьи о творчестве А. П. Гайдара и кандидатские диссертации о «классике советской детской литературы» заслонили тот факт, что с 1935 года не выходило в свет ни одного произведения Аркадия Петровича (исключением стал рассказ «Чук и Гек»), которое не подвергалось бы преследованиям со стороны критиков, педагогов, партийных деятелей и просто негодяев.
«Взрослый» журнал «Красная новь» в 1935 году опубликовал повесть Гайдара «Военная тайна».
Это было по тем временам необычное произведение. Литераторам директивно рекомендовалось создавать книги о Гражданской войне и грандиозном строительстве. Колоссальным успехом пользовались романы Александра Серафимовича «Железный поток» и Федора Гладкова «Цемент». А Гайдар написал свою вещь о семье. Состояла семья из трех человек: отца по имени Сергей, недавнего командира Красной армии; матери, которую звали Марица, — нашей закордонной разведчицы. И маленького сына — Альки.
Хотя жила семья тихо и скромно, за короткий срок случились две трагедии: при выполнении задания погибла Марица, в пионерском лагере «Артек» от руки уголовника умер Алька. Повесть была пронизана болью за людей, которые в молодом возрасте погибали в борьбе «за светлое царство социализма».
Между тем существовала негласная установка партии и правительства на разрушение семьи: «Дан приказ: ему — на запад, Ей — в другую сторону». Чувства, привязанности, потребность людей в семейном счастье во внимание не принимались. Крестьян посылали строить заводы. Рабочих — создавать колхозы. Интеллигенцию, носительницу знаний, пренебрежительно именовали «прослойкой». Вековые устои разрушались. Население громадной страны «перебалтывалось».
Выходило, что, сочувствуя маленькому Альке, героически погибшей Марице и вмиг осиротевшему Сергею, Гайдар демонстративно выступал против «генеральной линии партии» в области демографии.
В Союзе писателей тут же было организовано двухдневное обсуждение «Военной тайны». Цель — осудить «идейные шатания» автора. Инициатива обсуждения принадлежала критику Вере Васильевне Смирновой, речь о которой впереди. Официальное признание таких «шатаний» могло привести Аркадия Петровича на Соловки.
Когда принятие осуждающей резолюции сорвалось, на страницах журнала «Детская литература» началась дискуссия: «Полезна ли эта книга?» «Обсуждение» продолжалось из номера в номер полгода. Шесть месяцев. Закончилось оно тем, что Аркадий Петрович попал в больницу. Диагноз: «состояние крайнего нервного истощения. Хроническое, стойкое нарушение сна».
Все мы знаем «Голубую чашку». Кто не читал, тот хотя бы видел один из двух фильмов, снятых по этому рассказу. Нам трудно сегодня представить, но когда вышла «Голубая чашка», на страницах журнала «Детская литература» возникла новая дискуссия. Теперь она продолжалась три с половиной года. Сорок два месяца. Итогом стала резолюция: «Такой рассказ не нужен советским детям!»
— Ну и что? — пожмет плечами читатель.
А то, что наркомат просвещения СССР, в котором детской литературой «заведовала» Н. К. Крупская, вдова В. И. Ленина, после сорокадвухмесячной дискуссии запретил дальнейшее печатание рассказа на территории Советского Союза.
При жизни Аркадия Петровича «Голубая чашка» больше не переиздавалась. Рассказ начали включать в сборники произведений Гайдара и выпускать отдельными книжками только после гибели писателя.
…В 1938 году в газете «Пионерская правда» были опубликованы первые главы повести «Судьба барабанщика». Внезапно в редакции раздался звонок: «Печатание прекратить. Набор рассыпать!» Объяснений — никаких.
Над автором, редакцией «Пионерской правды», отделом печати ЦК ВЛКСМ нависла угроза ареста. Десятки людей могли оказаться на соседней Лубянке. Книги Аркадия Гайдара спешно сметали с библиотечных полок. Сам писатель, завидев на улице знакомого, переходил на другую сторону, чтобы не здороваться и не бросать тень на человека. Гайдар был уверен, что за каждым шагом его следят. Домашний телефон у него срезали.
Спасло всех причастных к публикации «Барабанщика» чудо: по давно составленному списку А. П. Гайдар был награжден орденом «Знак Почета». Это был самый малозначительный орден, но списки визировал И. В. Сталин. Награждение автоматически означало: Гайдар арестован не будет и грандиозный судебный процесс не состоится.
В «Пионерке» повесть больше не появилась, но как бы в компенсацию за рассыпанный газетный вариант «Судьба барабанщика» вскоре вышла отдельной книгой в Детиздате.
В 1940 году в той же «Пионерке» были напечатаны первые главы «Тимура и его команды». А спустя несколько дней в Москве появились живые «тимурцы». Они ходили по квартирам, предлагали свои услуги, с готовностью брались за любую работу. Об этом с изумлением писала «Комсомолка».
Снова раздался угрожающе-запретительный окрик. Печатание новой повести опять было прервано. Над Гайдаром, коллективом «Пионерской правды» и работниками ЦК комсомола снова нависла недавняя угроза ареста.
Всех поразила повторяемость сюжета. Повторяемость, которую криминалисты именуют «почерком преступника». Четко выстраивалась последовательность действий: некий человек, причастный к детской литературе, знакомился с очередной рукописью Аркадия Петровича, ждал первой публикации, затем без промедления сигнализировал «куда надо».
Причем, если в 1935 и 1936 годах эти сигналы об «идейных шатаниях» Гайдара носили форму открытых устных или журнальных дискуссий, то в 1938 и 1940 годах аналогичное несогласие с Гайдаром облеклось в форму тайного доноса.
Кто-то относил обличающее послание в так называемую почтовую экспедицию на Лубянке или на Кузнецком Мосту. Адрес экспедиции время от времени менялся. Но доносы там неизменно принимали круглосуточно. Активность внештатных информаторов, которые желали, чтобы их «патриотический» поступок остался неизвестен, возрастала с наступлением темноты.
По трагическому опыту 1930-х годов начальственное осуждение уже опубликованного материала автоматически влекло за собой арест.
Ситуация по поводу запрета «Тимура» обрела такую остроту и такой ежечасно нарастающий драматизм, что ею безотлагательно занялся секретарь ЦК партии Емельян Михайлович Ярославский. Он ведал вопросами идеологии, в частности, антирелигиозной пропагандой.
Однако и Ярославскому стало очевидно: самостоятельно распутать загадочный узел ему не под силу. Против автора «Тимура» и «его пособников» выдвигались обвинения в двух очень серьезных преступлениях:
• в попытке подменить деятельность пионерской организации имени В. И. Ленина «игрой в команды»;
• в намерениях создать подпольное детское движение, лишенное взрослого, тем более партийного руководства.
Кто-то явно добивался физического уничтожения Аркадия Гайдара. Уже шло предварительное расследование. Кадровиков из «Пионерской правды» все время куда-то вызывали.
Усилия Емельяна Ярославского остановить раскручивание маховика ни к чему не привели. Процесс над знаменитым писателем, который «собрал вокруг себя банду» из работников «Пионерской правды» и сотрудников ЦК комсомола, обещал быть громким. Кто-то собирался сделать на этом стремительную карьеру. Ярославский обратился прямо к И. В. Сталину.
«Великий вождь», воздадим ему должное, был книгочей. Он «проглатывал» за день (при своей загруженности) до 500 страниц художественной литературы. Отложив другие дела, глава партии и государства буквально за час ознакомился с рукописью «Тимура»; не нашел в ней ничего вредного, а тем более опасного, и разрешил печатать дальше.
Организатором однотипных «дискуссий» вокруг «Военной тайны» и «Голубой чашки», автором доносов, на основе которых было прервано печатание двух повестей А. П. Гайдара в «Пионерской правде», оказалась одна и та же «окололитературная» дама: Вера Васильевна Смирнова.
В юности Вера Васильевна мечтала стать актрисой. Она сдавала экзамен в Театр Всеволода Мейерхольда. Но порыв Смирновой к сцене остановил проницательный Всеволод Эмильевич. Его заключение: «Слабые ноги».
Те же «слабые ноги» подвели Веру Смирнову, когда она пробовала свои силы в поэзии, а затем и в прозе для детей. Ее последней попыткой в изящной словесности стала повесть о детстве И. В. Сталина.
Уже начиналась эпоха «культа личности». Совсем молодой Сергей Михалков удостоился ордена Ленина за одно только стихотворение. Называлось оно «Светлана» и было опубликовано в «Известиях» в день рождения дочери вождя.
Смирнова мечтала о столь же блестящем взлете и послала рукопись своей книги на отзыв главному герою. Резолюция и на этот раз оказалась афористично краткой: «Советую книжку сжечь! И. Сталин».
Стараниями этой дамы со «слабыми ногами» Аркадий Петрович дважды оказывался на пороге лубянского подземелья и на грани расстрела. Но когда писатель погиб, Смирнова сочинила о нем книжку и стала претендовать на роль его главного биографа[8].
Долгое время все статьи об Аркадии Петровиче до их опубликования посылали на отзыв только к Вере Васильевне. И хотя Смирновой давно нет в живых, произведения А. П. Гайдара, словно в издевку над ним, продолжают выходить с ее предисловиями.
О роли В. В. Смирновой в травле и попытках физического уничтожения А. П. Гайдара мне рассказала Инна Ивановна Кротова. В конце 1960-х годов она работала заместителем главного редактора издательства «Детская литература». А затем я провел собственное расследование. Все совпало[9].
Потребность вершить писательские судьбы, устранять из литературного процесса тех, кто ей почему-либо не нравился, была у Веры Васильевны в крови.
После Отечественной войны самой любимой книжкой у подростков были «Два капитана» Вениамина Александровича Каверина. Я сам читал ее три или четыре раза. Роман был удостоен Сталинской премии. Выходил он очень большими тиражами.
Вдруг в 1955 году Вера Смирнова опубликовала погромную статью против Каверина и «Двух капитанов». Статья вызвала всеобщее возмущение. Для самого Каверина этот выпад никаких последствий не имел. Эпоха переменилась.


Доносы молодых негодяев
Еще одна драматическая эпопея, тоже порожденная доносами, началась осенью 1941 года. Но начнем по порядку.
22 июня германская армия перешла советскую границу. 23 числа Аркадий Петрович подал заявление с просьбой послать его на фронт. Из-за своей болезни от службы в армии Гайдар был освобожден. В военкомате ему отказали. Тогда, пойдя на хитрость, Аркадий Петрович получил мандат «Комсомольской правды» и уехал на фронт военным корреспондентом.
Всем, кто видел его под Киевом, на Юго-Западном фронте, было очевидно: Гайдар приехал сюда воевать.


Гайдар помог взять «языка»
На другой день по прибытии в Киев Аркадий Петрович отправился на передовую. Его привели в батальон, которым командовал Иван Николаевич Прудников.
В штабе батальона готовилась к походу в тыл врага разведывательная группа.
— Товарищ старший лейтенант, — обратился к комбату Гайдар, — позвольте и мне…
Прудников растерялся:
— Стоит ли рисковать собой, товарищ писатель? Лучше оставайтесь у нас ночевать. А утром разведка вернется, бойцы все расскажут. И вы, сколько хотите, пишите.
— Я могу писать только о том, что видел сам.
— Что же, — произнес комбат, — пусть так и будет. Но идти вам придется на общих основаниях. Сдайте бумаги, какие у вас с собой, документы и орден.
Группа вернулась под утро. Доставила немецкого унтера и принесла раненого командира разведгруппы Бобошко. Большую часть пути Гайдар нес его на себе.
— Писатель-то в нашем деле человек грамотный, — доложили разведчики. — Это он помог взять «языка».


Гайдар спасает комбата
Второй раз Гайдар появился в батальоне Прудникова в сложный момент. Обстановка резко ухудшилась. До расположения соседней части было километра два. Гитлеровцы воспользовались этим и замкнули кольцо вокруг батальона. Помощи ждать было неоткуда. Выход оставался один — прорываться.
Просить разрешения участвовать в прорыве Гайдару на этот раз не понадобилось. Прудников поставил лишь одно условие: чтобы писатель от него не отставал, был все время рядом.
Когда стемнело, батальон пошел на прорыв. Завязался ночной бой. Гайдар, стреляя на ходу, бежал рядом с Прудниковым. Неподалеку разорвалась мина. Взрывной волной Прудникова опрокинуло, ударило о землю. Он потерял сознание.
Гайдар вынес его под огнем на себе. Когда попали в относительно безопасное место, Аркадий Петрович положил комбата на землю под деревом.
Прудников мне в 1963 году рассказывал:
— Я очнулся. Лежу под деревом. Рядом вижу человека в немецкой пятнистой плащ-палатке. Машинально схватился за кобуру — пистолет на месте. С трудом вытащил — а пальцы не слушаются. Не могу взвести затвор. Наконец это мне удалось.
Тут человек в плащ-палатке рывком прижимает к земле мою руку и голосом Гайдара говорит: «Не надо, Ваня, не стреляй. Здесь и без тебя много стреляют».
Гайдар спас мне жизнь, а я его чуть не убил.


Поединок на Крещатике
Вот еще один эпизод. Он произошел в центре Киева, на Крещатике.
Гайдар возвращался из госпиталя вместе с кинооператором Абрамом Наумовичем Казаковым. Они жили в гостинице «Континенталь».
До гостиницы оставалось минуты три-четыре хода, когда Аркадий Петрович с Казаковым заметили, что люди, которые двигались впереди по тротуару, начали останавливаться, испуганно пятиться и даже разбегаться.
Оказалось, что впереди стоял пьяный сержант. В руке он сжимал наган и забавлялся тем, что наводил его то на одного прохожего, то на другого. Люди пугались, шарахались. Пьяный хохотал.
Среди тех, кто шарахался, были и военные. Одни здесь, в Киеве, служили, другие приехали с передовой. И никто не желал, находясь в тылу, умереть от пьяной пули.
Но когда Гайдар и Казаков, никуда не пятясь, остались на тротуаре вдвоем, Аркадий Петрович пошел сержанту навстречу.
У Гайдара был трофейный парабеллум, но Аркадий Петрович не стал вынимать его из кобуры. Он не собирался устраивать дуэль.
Вокруг все замерло.
— Не подходи! Застрелю! — крикнул пьяный. Он почему-то стал нервничать.
Гайдар молча продолжал идти.
— Не подходи! — раздалась угроза сержанта.
Гайдар продолжал идти, будто ему ровным счетом ничто не угрожало.
Между сержантом и Гайдаром оставалось метра четыре, когда Аркадий Петрович внезапно прыгнул вперед и сильным ударом вышиб револьвер из руки сержанта.
Пьяный потерял равновесие и, закачавшись, сел на асфальт. Аркадий Петрович быстро нагнулся, подобрал наган, положил его в карман галифе и пошел в сторону гостиницы…
Что было дальше — уже неинтересно.
Эту историю мне поведал инвалид войны, главный оператор документального фильма «Сталинград» (в 1943 году этот фильм обошел экраны всего мира), дважды лауреат Сталинской премии Абрам Наумович Казаков.


Сознательный трагический выбор
В сентябре фашистская армия совсем близко подошла к Киеву. Было очевидно, что город не устоит. Гайдару предложили место в последнем самолете, который должен был лететь в Москву. Аркадий Петрович отказался. Потом в партизанском отряде его спрашивали: «Почему? Ну, почему?» Аркадий Петрович отмалчивался, но однажды не выдержал:
— Стыдно. Лететь было стыдно.
В Киеве и окрестностях оставалась шестисоттысячная отборная армия. Высшее командование бросало ее на произвол судьбы. Со многими бойцами и командирами Гайдар встречался, обещал, что победа обязательно будет за нами. Как после этого можно было сесть в самолет и улететь в Москву, зная, что его читатели и слушатели остаются в «мешке», что их никто не собирается из окружения выводить и спасать?
А более молодые, ничем себя не проявившие журналисты из той же бригады «Комсомольской правды» улетели.
Их звали Миша, Володя и Дима.
Миша и Володя были едва пишущие. В Москву они посылали корреспонденции о том, как жалко выглядят взятые в плен немецкие солдаты и какая гордость наполняет каждого советского человека при виде захваченных трофеев. К передовой эти молодцы никогда не приближались: вероятно, не хотели отвлекать бойцов от полезного дела — разгрома врага.
Третий молодой журналист писать не умел совсем, но зато его обучили нажимать кнопку «лейки».
Когда в кабинете редактора «Комсомольской правды», а затем и в спецотделе редакции молодых людей спросили, где Гайдар, все трое с заметным единообразием заявили следующее: «Писатель сам, добровольно, с неясными намерениями остался в окруженном Киеве».
В подтверждение подозрительности его целей молодые коллеги привели такой довод: Гайдар все последнее время старательно учил немецкий…
Что Аркадий Петрович «все последнее время» ходил в немецкий тыл за «языками» и, случалось, приносил оглушенных, обеспамятевших фрицев на себе, эти трое упоминать не стали. Как ничего не рассказали и о том, что Гайдар потом часами сидел над трофейными документами.
Немецкий Аркадий Петрович изучал еще в реальном училище. На передовой ему была нужна совсем иная лексика.
На основе письменных заявлений, сделанных тремя молодыми негодяями, в большом здании на Лубянке было заведено уголовное дело. Писатель А. П. Голиков-Гайдар обвинялся в измене Родине «в форме невозвращения к месту постоянной службы и добровольной сдачи в плен противнику».
Недавно отыскались следы этого «дела». Оно до сих пор в надежной сохранности[10].


Как Аркадий Петрович Гайдар исполнял обязанности «изменника родины»


Редакционные новости. В Москве начинались трудности с продовольствием. Мишу, Володю и Диму, когда они вернулись из Киева, поставили на спецдовольствие. А в издательстве «Правда», где помещалась и редакция «Комсомолки», эти трое ходили из кабинета в кабинет, пили еще не нормированную водку и всем рассказывали, как они уже давно заподозрили писателя.


Разговор с генералом Власовым. Сам же писатель в это время медленно брел по Бориспольскому шоссе под Киевом неизвестно куда. Вместе с ним брело и брошенное шестисоттысячное войско. Здесь были лучшие части Красной армии, готовые драться насмерть. Лучшая бронетехника. Лучшая артиллерия. Сотни грузовиков с боеприпасами. Не было только военачальников, выдвиженцев И. В. Сталина, назначенных на высокие должности взамен 40 000 командиров, расстрелянных вместе с маршалом Тухачевским. И не было абсолютно никакой информации. Люди еще не могли поверить, что в Кремле и в Генеральном штабе на Арбате их уже списали как «запланированные потери».
Внезапно послышался грохот тяжелого танка. Машина двигалась со стороны Киева. На башне, в черном шлеме, блестя наградами, восседал командир. Судя по петлицам ромбической формы, это был генерал[11]. Первый увиденный после падения Киева.
Танк, не притормаживая, нахально двигался посреди шоссе. Люди торопливо шарахались в стороны, чтобы не попасть под гусеницы, но в то же время удивленно и даже радостно передавали друг другу: «Власов! Генерал Власов. Командующий 37-й армией». Окруженцы радовались его появлению. Значит, Родина их не забыла, не бросила. Они кричали генералу, просили его остановиться. Они хотели его о многом спросить… Но Т-26 даже не замедлил ход.
…Аркадий Петрович Гайдар с двух лет отличался чувством собственного достоинства. Ни при каких обстоятельствах его не терял, даже если это грозило ему расстрелом[12]. Когда сотни людей выстроились вдоль дороги, уступая путь танку, Гайдар вышел на середину шоссе, расставил ноги в знак того, что никуда с места не сойдет, и широко расставил руки. Со стороны могло показаться, что он собирается танк обнять.
…Читатель, вы когда-нибудь пытались остановить посреди дороги мчащееся навстречу такси? А там, на Бориспольском шоссе, двигался танк. И земля была уже ничейная, то есть практически отданная врагу. И никакие законы — гражданские, согласно Сталинской конституции, а также военные — тут не действовали. Из танка могла ударить пулеметная очередь. И сколько бы народу эта очередь ни уложила, пулеметчика никто бы не привлек к ответу. Здесь царило абсолютное безвластие.
…По мне однажды тоже на дороге чуть не ударила автоматная очередь. Я случайно оказался возле неизвестно откуда подлетевшего кортежа М. С. Горбачева. Произошло это на Кутузовском проспекте в Москве. Телохранителей напугал длинный темный полиэтиленовый пакет с двумя ручками, который я держал в правой руке. Потом лишь я сообразил, что он был удобен для метания, как осовремененная праща.
Помню, как в доли секунды опустились стекла в машине охраны; помню свое ощущение полной незащищенности и обреченности, когда в двух метрах от меня проплывали длинные лимузины; помню беспощадные, в ту минуту нечеловеческие, каменные от испуга глаза коротко остриженных охранников, готовых вскинуть оружие, которое они держали в руках, и нажать курки.
…А еще танк мог раскатать Гайдара гусеницами, как тесто.
Но в Гайдаре присутствовала нравственная мощь, которой обладало все расстрелянное Сталиным поколение. Сегодня таких людей уже просто нет. Наверное, последним, кто обладал такой внутренней силой, был Георгий Константинович Жуков. Он, в конечном счете, и спас Россию. Не случайно Сталин перебрасывал его с одного катастрофического участка советско-германского фронта на другой.
Танк Т-26, скрежеща траками, остановился. Между броней и человеком с раскинутыми руками оставалось не более трех метров. Человек не шелохнулся. Он только опустил широко расставленные руки. Танк мгновенно окружили плотным кольцом. Кто оказался рядом с броневой машиной и генералом, ждали новостей, распоряжений, а сильней всего команды «К бою!».
— Кто вы такой? Что вам надо? — громко и грубо спросил Власов, обращаясь только к Гайдару.
— Товарищ командующий, — ответил Аркадий Петрович, — я военный корреспондент «Комсомольской правды».
— Да, я вас слушаю.
— Я хотел бы получить у вас ответ, что в настоящее время делается штабом вашей армии, чтобы привести в боевую готовность всех вот этих людей…
Гайдар спросил о том, о чем Власова хотел спросить каждый, но не отважился. Шоссе замерло. Решалась судьба всех.
Власов нагнулся и что-то негромко крикнул в люк водителю. Танк заскрежетал и рванул с места. Гайдар едва успел отскочить…[13]
…А 61 год спустя еще один газетчик-лжец С. Мельник заявит, что Аркадий Петрович в марте 1945 (!) года находился в немецком концлагере и мечтал поступить на службу к изменнику Власову[14].


Новости (секретные!) с Лубянки. На Лубянке разрабатывали план мероприятий в связи с сообщением из редакции «Комсомолки», что А. П. Гайдар переметнулся на сторону противника. Никакими особыми секретами он располагать не мог. Однако в Москве ожидали мощной пропагандистской кампании со стороны противника. Ведь Гайдар был очень известным человеком. И Лубянка консультировалась с Главпуром[15].


Тушенка
Вот еще один случай, который произошел в те же дни на том же Бориспольском шоссе. Мне рассказал о нем блистательный искусствовед и педагог Владимир Дмитриевич Остроменский.
В 1941 году Остроменскому было 13 лет. Жил он в Киеве. Когда началась война, стал командиром звена разведки в городском штабе Тимура. Штаб размещался в детском кинотеатре «Смена».
Володе и его товарищам по команде удалось выследить двух вражеских агентов. В прифронтовой город немцы их забрасывали сотнями. Арестовывали лазутчиков уже военные.
О своих скромных подвигах Володя рассказал, когда к ним в штаб пришел Аркадий Петрович.
Но Киев пал. Володя один, без родителей, ушел пешком из города и влился в бесконечную колонну из беженцев и отступавших бойцов. С собой у него не было ничего — ни еды, ни вещей, ни денег. Кормить эти сотни тысяч людей было некому. И нечем. Мальчишка двое суток уже ничего не ел. Хорошо, была по дороге вода. Можно было напиться.
Внезапно Володя увидел знакомого. Тот сидел неподалеку от дороги прямо на земле. В руках у него была восьмисотграммовая банка тушенки. И человек неторопливо, с аппетитом ел из нее алюминиевой ложкой. Это был Гайдар.
Остроменский остановился и потому, что увидел Аркадия Петровича, — это был единственный знакомый ему человек за все время пути. И потому, что Гайдар, словно вокруг ничего не происходило, не спеша расправлялся с содержимым банки.
Подойти к писателю Володя не решился. Он сознавал: та недавняя встреча в тимуровском штабе в теперешних обстоятельствах ничего не значила. Жизнь катастрофически перевернулась. Ценности сдвинулись с места и поменялись местами.
Но Гайдар мальчишку заметил тоже. Не поворачиваясь, поманил его рукой. Володя сделал навстречу несколько шагов. И снова остановился.
— Есть хочешь? — спросил Аркадий Петрович.
Володя кивнул. Гайдар с заметным сожалением прервал трапезу, сорвал пук травы, обтер им ложку и вместе с банкой протянул мальчишке. В банке была говядина с большими, как сахар-рафинад, твердыми комками сала. Разжевать и проглотить такой кусок было нелегко.
— Хлебца бы, — неуверенно попросил Володя.
— А хлебца нет, — засмеялся Аркадий Петрович. — Ешь, чего дают.
Володя съел все, что было в банке. Пустую жестянку отбросил. Ложку тоже обтер травой и вернул Гайдару. Аркадий Петрович не сунул ее за голенище сапога, как делали все, а положил в противогазную сумку, которая заменяла полевую. Противогазная была вместительней.
Остроменский позднее припомнил: у Гайдара, кроме пистолета на ремне и противогазной сумки, никаких вещей больше не было. Аркадий Петрович поделился с ним последним, что имел.
С собой Володю Гайдар не взял.
— Я сам не знаю, куда мы сейчас идем. Так ты просто школьник. А если во что-нибудь ввяжешься…
Володя через некоторое время попал в партизанский отряд, во взвод разведки. Когда в 1943 году вернулась Красная армия, Володя вступил в воинскую часть — опять-таки в разведку.
В звании старшего сержанта, с двумя медалями «За отвагу» Остроменский вошел в Берлин и оставил автограф на стене Рейхстага. Володя написал: «Гайдар в Берлине!»
— Почему «Гайдар в Берлине»? — спросил я Остроменского, когда он гостил у меня в Москве.
— Без той полубанки тушенки я бы до Берлина не дошел…


«Он был моим деятельным помощником»
(из рассказов полковника А. Д. Орлова)
Движение огромных масс людей по Бориспольскому шоссе вело в тупик. Фронт оставался в другой стороне. Гайдар отделился от потока и направился в лес возле деревни Семеновки. Среди бескрайних степей лес казался крепостью. В нем собралось более 3000 бойцов и командиров. Многие из них были ранены, нуждались в медицинской помощи. Кому-то требовалась срочная хирургическая операция.
Но в лесу не было продовольствия. Отсутствовали лекарства. Имелся только небольшой запас перевязочных материалов. Самым драматичным была нехватка воды. Гитлеровцы держали под прицелом ее источники. Открывали огонь, если кто-то появлялся возле ручья или колодца не то что с ведрами — с котелком.
Лес, который в степи казался спасительным прибежищем, на деле оказался мышеловкой. Задерживаться в нем было нельзя. Ни здоровым, ни покалеченным.
Общее командование над этими разрозненными, растерянными людьми взял на себя полковник Александр Дмитриевич Орлов. Он был летчиком, начальником штаба 36-й авиационной истребительной дивизии, которая обороняла Киев с воздуха. Каким образом Орлов, которому полагалось летать, очутился под Семеновкой, никто не знал. Помогать ему вызвался Аркадий Петрович.
Они познакомились еще в Киеве и случайно снова встретились в лесу.
Вот что рассказывал по этому поводу полковник Орлов:
«Аркадий Петрович стал моим деятельным помощником. Он уходил в дозоры. Охотился за переодетыми немецкими лазутчиками. Следил за тем, чтобы костры разводили только днем.
Гайдар собрал два или три пулемета, отыскал несколько ящиков с патронами. Набил все пулеметные ленты, сколько их нашлось. Принес откуда-то миномет, а к нему несколько комплектов мин.
Он почти ни о чем меня не спрашивал. Делал все сам, начиная с планировки щелей, которые рылись по его указанию (лес бомбили по несколько раз в день), и кончая разделкой конских туш. Не хватало продовольствия, и конина, часто без хлеба, без соли, сваренная в котелке или зажаренная как шашлык на шомполе, была порой основным и единственным нашим блюдом.
Аркадий Петрович проявил себя отличным разведчиком, ежедневно пробирался в соседние деревни. В первую же ночь, дойдя до Яготина, он принес трагическую весть о гибели большой группы генералов и офицеров. Это был штаб командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника М. П. Кирпоноса»[16].
Как вспоминал Орлов, в лесу происходило много драматического и даже трагического. Например, тут оказалось несколько подвод с ранеными. Ухаживать за ними, тем более всерьез лечить их, было некому. Случались перебои с доставкой воды для питья. Об умывании говорить уже не приходилось.
Орлов рассказал о ситуации с ранеными Гайдару. Тот ушел ночью неизвестно куда. Вернулся с несколькими комсомольцами на подводах. Ребята увезли часть покалеченных бойцов на дальние хутора.
— Удивительно, — вспоминал полковник Орлов, — как быстро и легко Аркадий Петрович находил общий язык с детьми и подростками.
Утром Орлов объявил Аркадию Петровичу благодарность «за находчивость и инициативу». Гайдар обиделся:
— Тоже нашли, товарищ полковник, за что благодарить.


«Сам Гайдар нес меня на носилках»
(из воспоминаний капитана Я. К. Рябоконя)
Обстановка вокруг Семеновского леса ухудшалась с каждым часом. Оккупанты подгоняли технику. Слышался рев танковых моторов. Через громкоговорители немцы предлагали всем сдаться, обещая сохранить жизнь, гарантируя хорошую еду и медицинскую помощь.
Сложность была не в том, чтобы из леса выйти (нескольким группам это удавалось почти без потерь), а в том, что никто не знал, куда идти, где теперь фронт. И другая проблема: выйдя из леса, негде было спрятаться и хотя бы короткое время переждать. Кругом одни поля и сады.
Однажды в присутствии Гайдара группа командиров обсуждала эту проблему. Рядом на плащ-палатке постанывал и бормотал в бреду раненый капитан. У него были забинтованы рука и бок.
— Чепуха! Я знаю выход! — вдруг ясным, отчетливым голосом произнес капитан.
Никто из командиров не обратил на него внимания. А Гайдар подошел и присел возле раненого.
— Вы знаете выход из этого леса? — спросил Аркадий Петрович.
— А вы, товарищ писатель, меня не узнаете? Я капитан Рябоконь из понтонного батальона. Вы еще беседу у нас проводили.
Гайдар позвал Орлова.
— Капитан, откуда вам известны эти места? — спросил Орлов.
— Товарищ полковник, я охотник. И потом, я тут неподалеку работал.
Рябоконь продиктовал маршрут.
Для проверки сведений, сообщенных капитаном, была собрана разведгруппа, которую возглавил Гайдар. Вернулась она с «языком» — немецким шофером.
— Мы прошли часть пути по этому плану, — докладывал Аркадий Петрович полковнику. — Опрашивали жителей. Все совпадает.
Пленный тоже оказался находкой. Он знал, в каких деревнях стоят немецкие гарнизоны. Рябоконю пришлось изменить часть маршрута.
В лесу оповестили:
— Готовится прорыв. Все владеющие оружием могут принять в нем участие.
День, час, направление прорыва держались в тайне.
Чтобы в темноте не возникло неразберихи, чтобы люди не постреляли друг друга, было приказано объединиться в группы по 40–50 человек. Каждая имела номер и своего командира. Из групп сформировали три колонны.
Люди охотно подчинялись распоряжениям. Все устали от безначалия. При подготовке к прорыву удалось подсчитать примерное количество людей, готовых идти напролом, — их оказалось около 3000 человек. Остальные либо не могли двигаться по физическому состоянию, либо предпочли выждать, чтобы уйти из леса в одиночку.
Объединению, которое возникло в лесу, тут же придумали название: «группа полковника Орлова». Название позднее вошло во многие документы.
Но полковник был летчиком, начальником штаба авиационной дивизии. Всю конкретную оргработу взял на себя Гайдар. Ему пригодился опыт командира больших сухопутных частей. Это он, в частности, предложил объединить малые отряды в три колонны. Каждая после выхода из леса должна была двигаться в своем направлении, чтобы не стать на рассвете мишенью для самолетов.
Из рассказа Якова Константиновича Рябоконя, записанного мной на пленку:
«Боль в руке была такой, что я искусал все губы. Время от времени я проверял, на месте ли пистолет со взведенным затвором. И волновало меня только одно: когда все уйдут, я могу потерять сознание и не успею воспользоваться браунингом. И попаду в плен.
Тут положение серьезное, думал я, такого раненого, как я, они, конечно, взять не смогут. Дай бог, если фронт перейдет хотя бы половина. Может, кто меня потом и вспомнит»[17].
Лежа на плащ-палатке, Рябоконь наблюдал сборы большой колонны, которая готовилась к прорыву.
Внезапно совсем рядом затрещали кусты. Рябоконь увидел Гайдара и другого своего знакомого, Шкроба из Кировограда, которые несли пустые самодельные носилки.
«У них по дороге тоже будут раненые», — догадался Рябоконь.
— Давайте, капитан, мы вас переложим, — услышал он голос Аркадия Петровича.
— Что вы, товарищ Гайдар, — испугался Рябоконь. — Я ж могу потерять сознание и буду своим криком сигнализировать, где вы находитесь. Не надо, оставьте, вы лучше меня пристрелите. А то сам я, наверное, не сумею. Сильно ослаб. Вот пистолет. Затвор у меня взведен.
— Мы лучше Гитлера в Берлине из вашего пистолета пристрелим, — ответил Гайдар и вместе со Шкробом поднял Рябоконя за концы плащ-палатки и перенес на носилки.
Прорыв из леса Рябоконь запомнил плохо. Появление окруженцев гитлеровцы встретили автоматным и пулеметным огнем. Подготовку операции скрыть от них не удалось. Пока группа прикрытия отвлекала огонь на себя, группа, в которой оказался Рябоконь, уходила куда-то влево.
Капитана тоже несли бегом. Гайдар приставил к нему шестнадцать человек, которых заранее отобрал. Они на ходу передавали друг другу носилки, которые трясло, как безрессорную телегу. Рябоконь дважды видел рядом Гайдара, а под конец потерял сознание от боли.
«Когда я открыл глаза, — вспоминал Рябоконь, — было тихо. Рядом с носилками шел Аркадий Петрович.
— Очнулся, капитан? — спросил он. — Как чувствуешь себя?
— Терпимо… Только воды… И крупинку соли.
Соли не нашлось. А воды дали целую флягу».
В 12 километрах от Канева Рябоконя оставили в знакомой семье. Орлов, Гайдар и еще десятка три окруженцев двинулись дальше.
Рябоконь поправился, создал диверсионную группу, которая до 1944 года действовала в составе партизанского соединения С. А. Ковпака. В 1944 году добился назначения на фронт.
Сбылось еще одно предсказание Гайдара: Рябоконь попал в Берлин. Только не в самый центр, не к рейхсканцелярии, а лишь на окраину города. Увидеть Рейхстаг ему помешало еще одно тяжелое ранение.
Пока Рябоконь был жив, к нему в село Верхнячка Черкасской области часто приходили дети. Он рассказывал им историю своего чудесного спасения и всегда в заключение произносил одну и ту же фразу:
— Сам Гайдар нес меня на носилках.


* * *
Так решительность полковника Орлова, который не побоялся взять на себя командование окруженцами, осведомленность капитана Рябоконя, наблюдательность и давний командирский опыт Гайдара помогли вывести из Семеновского леса около 3000 человек.
Дальнейшая судьба недавних обитателей Семеновского леса оказалась для большинства драматичной и даже трагичной. Но в ночь с 29 на 30 сентября 1941 года эти люди получили возможность вступить в бой и вырваться из лесного плена.
«Такого героического поступка, когда тяжело раненный человек вывел в безопасное место 3000 солдат, военная история до сих пор не знала», — сказал о подвиге капитана Рябоконя бывший командир полка Аркадий Петрович Гайдар.

ГЕЛЬМЯЗЕВСКИЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ОТРЯД
«Отцы-командиры»
Гайдар и полковник Орлов с остатками группы отыскали партизанский отряд. Назывался он Гельмязевским, потому что был сформирован на территории Гельмязевского района тогдашней Полтавской области.
Но располагался отряд в лесу близ деревни Леплява. Сама же Леплява находилась неподалеку от берега Днепра, напротив города Канева, где был похоронен Тарас Шевченко. От лагеря до райцентра Гельмязева было более 30 километров.
Украина мало приспособлена для партизанской войны. Сады и степи. Леса растут островками — вроде Семеновского, о котором я только что рассказывал.
Леплявский лес был еще меньше. Занимаясь расследованием обстоятельств гибели Аркадия Петровича, я провел здесь сотни часов. Под конец я знал чуть ли не каждое дерево. Если мне нужно было пройти с одного края леса на другой, я затрачивал не более 30 минут. Правда, я всегда быстро ходил и сейчас хожу в том же темпе.
Здесь были наспех вырыты землянки, вероятно, мало пригодные для жизни зимой. В распоряжении отряда оказались громадные запасы зерна, крупы, сахара, копченого мяса, сала, заготовленные для долгого хранения. Все это было размещено в тайниках на территории района. Голода партизаны не опасались. Беднее было с одеждой. Когда наступили ранние холода, начальство выдало всем партизанам шапки-ушанки.
Голова у Гайдара оказалась большого размера. Ему подобрали единственную рыжую ушанку. Больше в отряде такой ни у кого не было.
Командиром отряда стал первый секретарь Гельмязевского райкома партии. Комиссаром — председатель одного из колхозов. Имен я не называю нарочно. Эти руководители, проведя немалую организационную работу, затем переселились с партактивом в лес. Поскольку боевых действий поблизости не проходило, а сами партизаны их тоже не вели, жизнь в лагере превратилась в непрерывный пикник. Часть бойцов с наступлением темноты уходила на побывку домой. До утра. Взамен же, без всяких препятствий, для осуществления полусекретных операций в лагерь проникали симпатичные особы женского пола. Пропуска не требовалось. Все знали друг друга в лицо, а также по именам.
Поскольку жизнь была сытной и разгульно-безмятежной, то командир с комиссаром не придумали ничего умнее, как устроить однажды дуэль. Они стрелялись из старых револьверов системы «наган» прямо в лагере. Причиной смертельно опасного поединка стала приходящая прельстительница.
Кругом были сотни молодых, одиноких, голодных женщин, но этим двоим была нужна одна и та же. Облеченные доверием партии командиры обменялись «протокольными» револьверными выстрелами, как будто на дворе стоял XIX век. На том и закончили.
Пикантность дуэли придавало еще и то обстоятельство, что у комиссара и без того было две семьи: одна официальная и одна неофициальная, что было известно всем. В официальной росли дочь и сын. Во внебрачной только сын. Я был близко знаком с той и другой семьей. Дети были замечательные. Они мне помогали в моем поиске.
Жизнь в партизанском лагере, где поселилось около 60 человек, потому была столь безмятежной, что командир и комиссар (за редким исключением) не брали к себе окруженцев. Вдобавок оба категорически не брали евреев, даже если те приходили в командирской форме, с орденами над карманом гимнастерки. Такая открытость на оккупированной территории свидетельствовала о смелости окруженцев и их нравственной силе. Гитлеровцы разбрасывали листовки с призывом отлавливать «жидов-политруков», обещая награды.
«Воны не знают украинской мовы», — объясняли командир и комиссар свои отказы брать в отряд евреев.
Два партийца-интернационалиста…


Партизан Аркадий Гайдар
«Отцы-командиры» не пожелали брать к себе в отряд и группу Орлова. Положение спасло присутствие Гайдара. Не знаю, читали ли командир и комиссар его книги. Скорее всего, нет, хотя имя Гайдара, конечно, было на слуху. О присутствии Гайдара на Юго-Западном фронте, в Киеве, писали республиканские газеты. Там же печаталось много материалов о местных тимуровцах. Но сразила командиров не слава писателя, не орден на гимнастерке, полученный из рук Михаила Ивановича Калинина, а мандат корреспондента «Комсомольской правды». Для партфункционера печать всегда оставалась «самым острым оружием партии». А тут корреспондент центральной газеты сидел в землянке и ел деревянной ложкой остывший борщ. Было понятно: если его приютить, то после скорого возвращения Красной армии (а иначе это не представлялось) «цей писатель-корреспондент обязательно напишет об отряде в своей "Комсомольской правде"».
«Отцы-командиры» тайно пошептались и вынесли свое компромиссное решение: окруженцев в отряд они берут, но с одним условием: независимо от званий все поступают рядовыми.
Это, к примеру, значило: полковник Орлов (он участвовал уже в третьей войне), боевой командир-летчик, который несколько дней назад осуществил прорыв из Семеновского леса, должен был в полковничьей форме с орденом Красного Знамени стоять часовым у штабной землянки, откуда доносилось повизгивание подвыпивших посетительниц.
Орлов и другие командиры заявили: на таких условиях они в отряд вступать не будут.
— Других условий не будет, — уточнили командир с комиссаром. — Посторонние не могут знать местных обстоятельств жизни и борьбы. Но вы можете у нас погостить.
— Спасибо. Мы лучше погостим у лесника Швайко, — ответил Орлов.
Гайдар тоже сначала поселился у лесника, но вскоре перешел в отряд. Ему тут многое нравилось.
Аркадия Петровича должность рядового партизана пока вполне устраивала. Юмор заключался в том, что бывший начальник двух боевых районов в период Гражданской войны рядовым никогда не был. Ни одного дня.
Сначала его назначили адъютантом командира рабочего батальона. Потом он стал адъютантом командующего и т. д.
А план, уже продуманный Аркадием Петровичем, состоял вот в чем. Из беглых разговоров он понял, что отряд еще не провел ни одной боевой операции. Гайдар был готов их начать и вообще взять на себя всю разведывательную и диверсионную работу. Это должно было дать ему прочное положение в отряде, после чего он сумел бы взять Орлова и других кадровых командиров на какие-либо должности.
Для начала Аркадий Петрович вооружился. Он выбрал в местном арсенале ручной пулемет Дегтярева с тяжеленным круглым диском. И уже не расставался с ним до последнего дня. Массивность оружия, тяжесть дисков Аркадия Петровича не смущала. Он чувствовал в себе силу.
Буквально на другой день по прибытии Гайдар осуществил первую вылазку. Это была первая операция отряда. Спокойная жизнь для партизан закончилась. Аркадий Петрович сразу стал в отряде влиятельной личностью. Бойцы, в первую очередь окруженцы, предпочитали ходить с ним на задание, нежели отсиживаться в лесу.
Две недели спустя Орлов со своей группой, которая жила в доме лесника, собрались к линии фронта. Аркадий Петрович заявил, что остается. Орлов отговаривал, объясняя, что оставаться в этом реденьком лесочке под властью местных «стратегов» опасно. И сами по себе они личности ненадежные. Неизвестно, что у них на самом деле на уме.
Аркадий Петрович понимал это не хуже полковника. Но, во-первых, впервые за 20 лет Гайдар вернулся к своей любимой военной профессии. Вероятно, он был единственным человеком в отряде, который чувствовал себя на месте и видел перспективы своей деятельности.
Во-вторых, ему было очевидно: с местными «отцами-командирами», которые ничего в военном деле не понимают и рассчитывают отсидеться в лесу до возвращения Красной армии, отряд погибнет. В лагере было уже 70–80 человек (точно установить было невозможно!). Попытаться спасти их от плена и гибели мог только он.
Решение остаться — это был первый шаг, предпринятый Аркадием Петровичем, чтобы сохранить отряд и его бойцов.


Проект: «Лететь на Большую землю!»
Каждый день Гайдар ходил на задания, которые сам и разрабатывал. Вместе с ним в операциях участвовали 15–20 человек. Прочие занимались неизвестно чем. Их это устраивало. Да и дела для них практически никакого не было.
Ближайший немецкий гарнизон стоял в 30 километрах. Жили солдаты в домах. Налет на любую деревню мог привести к жертвам среди селян.
Но тут стало известно, что немцы оборудовали в Каневе аэродром. Стояли в поле несколько истребителей и два тяжелых самолета. Большая война откатилась от Канева далеко. Охраняла аэродром малочисленная команда.
Возникли два проекта. Первый — произвести налет, уничтожить или хотя бы повредить несколько самолетов. Это было реально.
Второй проект был посложнее: что, если попробовать на одном, большом, самолете перелететь через фронт? Этот проект казался куда сложнее, однако и он не был фантастичен. Вместе с группой Орлова в партизанский отряд пришел авиационный инженер, полковник Горшунов. Он остался в лесу и после ухода Орлова.
Полковник Горшунов, когда его познакомили с проектом, объяснил, что поднять в воздух немецкий самолет и долететь до линии фронта никаких проблем (технических!) нет. На любой машине перелет может потребовать не больше часа. А вот как сделать, чтобы не сбили свои же?..
Гайдар лететь к фронту не собирался. В случае успешного захвата самолета он надеялся установить связь с Москвой. Аркадий Петрович понимал: Гельмязевский отряд никаких перспектив в этой местности не имеет. Расширяться некуда. Самое разумное — перейти в огромные, густые Черниговские или Брянские леса.
Задолго до других, впоследствии знаменитых партизанских командиров, Гайдар думал о возможности создания партизанской армии. Люди, готовые мстить врагу, но вынужденные прятаться, огромное количество брошенного оружия — все это было. Продовольствие на первое время могло дать население. Ведь в каждой семье кто-то служил в Красной армии или ушел в лес. Связь с Москвой для осуществления этого проекта была необходима.
Захват Каневского аэродрома требовал подготовки. Разведчики уже изучали распорядок дня персонала, график смены часовых. Серьезной проблемой становилась переправа.
Каневский мост, который соединял оба берега и о котором писал в своем очерке «Мост» Аркадий Петрович, был нашими саперами при отступлении взорван. Партизанам для переправы через Днепр, который в этом месте был достаточно широк, требовалось минимум несколько рыбачьих лодок.
Самой сложной проблемой становилось вот что: если не удастся захватить самолет или если удастся, но улететь на Большую землю захотят не все (партизаны из местных наверняка пожелают остаться), куда после налета денутся остальные? Спрячутся в Каневе или снова поплывут на лодках через Днепр?
Было над чем подумать.


Разгром. Гайдар прикрывает отход
План нападения на аэродром в Каневе рухнул из-за одного подлеца. Звали его Александр Погорелов. В райкоме партии он заведовал общим отделом.
В отряд Погорелов пришел по партмобилизации. Военного дела не знал. Воевать не собирался. Гайдар однажды взял его на операцию. Погорелов чуть все не провалил. Аркадий Петрович, возвратясь в лагерь, заявил в присутствии всех:
— Погорелова на задания брать больше нельзя.
Болтаясь в отряде без всякого дела, страшась за свою дальнейшую судьбу, Погорелов нравственно опускался, часто плакал, по ночам с ним случались истерики. Отправлять его домой было нельзя. Оставлять тоже. Командир и комиссар над этой проблемой не задумывались.
Погорелов решил ее сам — бежал из лагеря. Командиры к инциденту отнеслись спокойно. Многие партизаны уходили и возвращались когда хотели. Гайдар настоял на создании специальной разведывательной группы. Беглеца не нашли. А через три дня в лес нагрянули каратели. Партизаны догадались — это привет от Погорелова.
Как протекал бой, подробно рассказано в моей книге «Партизанской тропой Гайдара». В двух словах: немцев было много, не меньше двух сотен, партизан — человек 70. Партизаны не выдержали напора — стали отступать. Огонь с нашей стороны ослаб. С немецкой — резко усилился. Это означало, что оккупанты через несколько минут могут ворваться в лагерь. Отход товарищей огнем ручного пулемета прикрыл Аркадий Петрович.
На этот раз пулемет был немецкий, трофейный, МГ-34. Он был удобней, чем системы Дегтярева. У пулемета Дегтярева был круглый диск. Когда он пустел, его требовалось набивать патронами. Это была достаточно кропотливая процедура. К немецкому полагались ленты. В отряде имелся их запас. Помогать Гайдару вызвался двадцатилетний лейтенант Михаил Тонковид из Киева. Он открывал коробки и вставлял новые ленты.


Рассказ о бое продолжает Михаил Тонковид
«Пошел на перекос патрон — и пулемет умолк. И впервые за то время, что длился бой, сделалось мне тоскливо. А немцы, строча на ходу, двинулись в сторону нашего бугра. Я повернулся к Гайдару. Он смотрел на бегущих солдат. Глаза его были широко открыты. Он устало дышал. Потом отодвинул пулемет: "Займись!" Быстро поставил ногу на край окопа. Поднялся на бугре во весь рост. Закричал: "Ура!" — и стал бросать гранаты-лимонки, которыми всегда были полны его карманы.
— Давай твои! — наклонился он ко мне. У меня на поясе висели шесть лимонок. Я протянул их ему вместе с поясом. И он снова закричал "ура" и снова стал бросать их то влево, вправо, то прямо перед собой.
Вы бы поглядели на него в ту минуту. В короткой шинели, в сбившемся на затылок рыжем треухе, с широко раскрытым ртом, из которого неслось с ужасающей силой "ура!", с гранатой в каждой руке — он был просто страшен верой в свою неуязвимость.
И хотя их было много, а он один (я-то возился с пулеметом), и хотя одной только очереди хватило бы, чтобы его убить, — ни у кого из гитлеровцев не достало смелости остановиться, прицелиться и пустить в него очередь. И я их понимаю.
Когда к холму бежит полторы сотни солдат, а навстречу подымается один-единственный человек, и атакующие видят, что он их не боится, это невыносимо страшно. И они побежали.
Мне удалось, наконец, вытащить злосчастную ленту. Гайдар подхватил с земли пулемет и, с легкостью вскинув его, будто это мелкокалиберная винтовка, начал бить им вслед, не давая опомниться.
Когда кончились патроны, Аркадий Петрович с сожалением опустил пулемет. Спрыгнул в окоп. И осипшим от крика голосом сказал:
— Теперь, Миша, беги. Я за тобой»[18].
«В тот день, — писал мне позднее начальник штаба отряда Иван Сергеевич Тютюнник, — Гайдар помог сохранить основные силы».
Это была вторая попытка Гайдара спасти отряд. Она удалась. Но партизанский лагерь существовать перестал.


Подарок к учебному году
В начале боя, отправляясь в разведку, геройской смертью погиб один из бойцов отряда. Ночью к нему домой пришел Аркадий Петрович. Еще два дня назад он здесь гостил с хозяином. Гайдар хотел выразить сочувствие и поддержать вдову и сына.
В семье колом стояло горе. В доме — бедность. Надо было хоть что-то оставить. Но что мог оставить вчерашний окруженец, а ныне боец только что разбитого партизанского отряда? Деньги? Но советские деньги уже не ходили.
Аркадий Петрович положил на стол часы. Не лишние. Не какие-нибудь трофейные. А собственные. Единственные. Купленные в Москве, в Центральном военторге близ Арбата, перед самым отъездом на фронт.
Сказал вдове, глядя на ее осиротевшего шестилетнего мальчишку:
— Придут наши — часы продайте. Купите парню что-нибудь к школе.
Эти слова Гайдар произнес 22 октября 1941 года, находясь в глубоком немецком тылу, куда уже не доносились даже раскаты артиллерийской канонады.
Наши пришли в 1944-м. Детям пора было идти в школу. Часы Гайдара продали. На вырученные деньги купили мальчишке костюмчик, ботиночки с брезентовым верхом, учебники и портфель.
Из всех вещей, приобретенных в обмен на часы, к 1963 году сохранился только портфель — дерматиновый, не раз исполнявший роль футбольного мяча. Затем, как я догадался, портфель был спрятан и сделался реликвией семьи. Мне доверили подержать его в руках и тут же спрятали.


Гайдар снова спасает отряд
Той же бесконечной ночью, после боя, произошло еще одно важное событие. Партизаны из местных (кто не ушел к себе домой) и окруженцы собрались в хате Степанцов в Лепляве. Были: командир отряда, Гайдар, полковник Горшунов, лейтенанты Абрамов, Скрыпник, Тонковид, Феня и Андриан Степанец, хозяева дома. Всего — около 20 человек. Лавок не хватило. Большинство разместилось на полу.
Настроение у всех было тревожное. Даже в эту первую ночь после разгрома уже негде было преклонить голову. И тут командир сделал неожиданное заявление:
— Нужно, хлопцы, разделиться на группы и уйти в подполье!
— В какое еще подполье? — удивился лейтенант Абрамов.
— Что значит уйти в подполье?! — негромко, но жестко переспросил Гайдар. — А теперь мы что — легальный партизанский отряд и существуем с любезного разрешения немецкой управы?
— Я полагал, что отряд будет расти, — оправдывался командир. — А серьезная борьба, когда у тебя горстка бойцов, невозможна. Вот почему я предлагаю…
— Нет! В Гражданскую войну в подобных случаях мы решали все вопросы голосованием, — заявил Аркадий Петрович. — Товарищи, кто за то, чтобы разделиться на группы?.. Один человек. А за то, чтобы сохранить отряд и перебраться в другие места? — и поднял руку. Его поддержали все остальные.
— Хорошо, хлопцы, хорошо, — примирительно сказал командир. — Давайте перебираться на новое место под Прохоровкой. Там есть пара землянок.
Нервное напряжение немного спало, но в хате за несколько минут все решительно переменилось. Люди поняли: они должны теперь держаться только Гайдара, который дважды за одни сутки спас отряд от полного разгрома.
Командиру сохранили его должность. В тот вечер такое решение было единственно верным. Предстояло решить много хозяйственных вопросов, где без первого секретаря местного райкома партии было не обойтись.
Но все понимали и другое: на новом месте, в партизанском отряде армейского типа, о котором в последнее время в лагере было много разговоров, Аркадий Петрович в скромной должности летописца и командира диверсионной группы уже не останется…


Последние три дня
Потребовались целые сутки, чтобы партизаны пришли в себя после катастрофы. Они успели перебраться в запасной лагерь под Прохоровкой. Времени на бездействие больше не оставалось.
Было очевидно: каратели захотят добить отряд. Оставаться на Гельмязевщине было нельзя.
Командир, который отсутствовал два дня, вернулся довольный. Он предложил перебраться на короткое время в малолюдное место километрах в восьмидесяти от Леплявы. А там уже будет не так далеко до Черниговских лесов.
Это всех устраивало. Оккупанты должны были потерять их из виду. И потом, за пределами района кончалась административная власть нынешнего командира. Было понятно, что он останется в отряде, но ведать будет хозяйственными вопросами.
Для Гайдара предстоящий переход в Черниговские леса становился реализацией недавнего проекта по созданию большого партизанского отряда. И воплощением почти несбыточной мечты — вернуться к командирской профессии.
Даже в Москве мало кто знал: Аркадий Петрович, став писателем, продолжал следить, что происходит в военной науке. Он скупал и внимательно прочитывал новейшие работы о будущей войне — отечественные и переводные.
Собраться и уйти на новое место можно было хоть сейчас. С Прохоровкой партизан ничего уже не связывало, тем более что близился вечер. Немцы по ночам не воевали. Задерживало лишь одно: требовалось взять продовольствие на дорогу. После недавней успешной операции, где удалось вывезти целую свиноферму, было запасено много копченого мяса и сала. Тонны полторы копченостей было подвешено в мешках на деревьях близ старого лагеря. Снять их было проще, нежели раскапывать склад с крупой и консервами.
Командир отряда собрал вещевые мешки. Их оказалось всего пять. И пустое ведро, в которое могло войти еще полпуда мяса. Пять мешков, пять человек. Ведро можно нести в руке.
— Кто пойдет? — спросил командир.
Вызвались Александров и Никитченко.
— Я, — присоединился к ним Гайдар.
— Аркадий Петрович, вы не пойдете, — почему-то встревожился командир.
Но Гайдар настоял. Тогда вызвались идти Абрамов со Скрыпником. И все пятеро ушли.
Мешки были спрятаны возле старого лагеря. Пятерым партизанам предстояло дойти до окраины Леплявы, пересечь железнодорожную насыпь, пройти через все село, углубиться в лес. В зарослях, в полной темноте нужно было разыскать спрятанное там продовольствие и тем же путем возвратиться в Прохоровку. Путь был немалый. В распоряжении — ночь. Предполагалось, что, если поход в старый лагерь пройдет без осложнений, вечером 26 октября поредевший отряд двинется навстречу новой жизни.
В Лепляве сделали короткую остановку у Степанцов. Там их наспех покормили. Группа двинулась дальше. Во тьме без особого труда отыскали на деревьях мешки. Переложили содержимое двух из них в рюкзаки и отправились в обратный путь.
К Лепляве подошли перед рассветом. Пересекли деревню. Бегом преодолели высокую железнодорожную насыпь. Двинулись вдоль нее к будке путевого обходчика, возле которой им предстояло свернуть направо, в лес. Все самое трудное и опасное, полагали партизаны, осталось позади.
Мешки были тяжелые. Партизаны притомились. Перед последним марш-броском в сторону Прохоровского лагеря решили перевести дух. Не доходя метров тридцати до поворота сделали короткий привал.
Сбросили мешки. Гайдар попросил освободить ведро, в котором несли сало. Он подумал, что хорошо бы зайти к обходчику Сорокопуду, который жил по другую сторону насыпи, и попросить у него картошки. Мясо и сало теперь были. А хлеба и картошки в лагере не оставалось.
Держа одним пальцем дужку пустого ведра, Аркадий Петрович прошел вперед, где был пологий подъем, и начал взбираться по насыпи. Он достиг площадки возле будки. Оставалось сделать три-четыре шага, перешагнуть через рельсы — и он очутился бы по другую сторону железнодорожного полотна. Но произошло никем не предвиденное.
Возле тропы, на которую партизанам предстояло свернуть, железо звякнуло о железо. Аркадий Петрович обернулся. Фигуры в немецких касках распластались метрах в двадцати пяти от него.
Мысль заработала с непостижимой быстротой. Счет времени пошел на тысячные доли секунды.
Увидев направленный на него пулемет, Аркадий Петрович могучим усилием воли не позволил себе отпрыгнуть в сторону или побежать, а заставил себя замереть в той неудобной позе, в которой оказался, обернувшись.
В науке воевать, как и в математике, существует язык символов. То, что гитлеровцы притаились возле единственной тропы на Прохоровку, а, увидев пятерых партизан, не открыли огня, со всей очевидностью выдавало их намерение схватить партизан живьем.
Привычно подумав за противника, Гайдар понял: гитлеровцы готовы любой ценой исправить оплошность. В кустах возле тропинки ждали. Инициатива на короткий срок переходила к Гайдару. Ему открылась возможность принять любое решение. Но только одно.
Еще не поздно было перемахнуть через насыпь. Шанс уйти был невелик, но он был. Однако прыгнуть через рельсы означало бросить на произвол судьбы товарищей. И этот вариант отпал.
Можно было пойти и на хитрость: сделать вид, что ничего не заметил, уйти за насыпь, а уже оттуда подать сигнал. Но здесь был риск опоздать.
— Ребята, немцы! — крикнул Гайдар.
Тугая очередь разорвала воздух.
Гайдар покачнулся, но продолжал стоять.
* * *
Через шесть лет, производя вскрытие после эксгумации, судмедэксперт Абрам Розенберг напишет, что и после пулеметной очереди, с пулей в сердце, Аркадий Петрович какое-то время еще оставался жив. Он мог слышать, что происходит вокруг.
* * *
Перед кустами возле тропы, где пряталась засада, разорвались гранаты. Их бросили товарищи Гайдара. Когда грохот смолк, под соснами, где был устроен привал, лежали только мешки с провиантом.
Гайдар погиб, чтобы спасти. И спас.


«Госпожа удача! Для кого ты добрая?»
Я считаю, что судьба, достаточно для Гайдара суровая, тем не менее, до последнего мгновения его хранила. Даже в трагическое утро 26 октября ему выпал один из лучших вариантов.
Худшим был бы плен.
Если бы пятеро не сделали привала на окраине леса, миновали бы будку обходчика и свернули на тропу, на них набросились бы 15–20 немецких солдат из тех, что находились поблизости. Это означало бы неволю с побоями, унижениями и другими испытаниями.
Пленение Гайдара, скорее всего, было бы использовано гитлеровцами для проведения грандиозной пропагандистской кампании. Даже если бы Аркадий Петрович отказался в ней участвовать, были бы изготовлены «подлинные» фотографии хорошо после бивуачной жизни отмытого, причесанного писателя, сидящего в обществе немецких офицеров. От его имени был бы написан корявый, с немецким «акцентом» текст с призывом сдаваться в плен, помогать «доблестной германской армии». Эти листовки были бы размножены и разбросаны с самолетов над окопами.
При всей своей топорности они произвели бы на фронте колоссальное деморализующее действие. Масштаб возможной катастрофы не поддается измерению. Вдобавок, под запрет попали бы все книги Гайдара и фильмы, снятые по его произведениям. Автор «Голубой чашки» и «Тимура» перестал бы существовать в нашей стране как писатель и педагог. Навсегда.
Именно такие фотографии Якова Сталина примерно в это же самое время были присланы его отцу. В виде листовок с фальсифицированным текстом они были разбросаны над линией фронта. Понадобилось несколько десятилетий, пока криминалисты сумели доказать, что снимки Якова Сталина в обществе немецких офицеров были виртуозным фотомонтажом. Конечная судьба этого мужественного человека достоверно неизвестна до сих пор.


Подвиг двух читателей
Я поведаю вам сейчас о небывалом поступке в истории мировой культуры. Его совершили два недавних читателя Гайдара. Их звали Сергей Абрамов и Василий Скрыпник.
Рассказ, который вы сейчас прочтете, был запечатлен на кинопленке операторами студии документальных фильмов Центрального телевидения и только частично вошел в ленту «Партизанской тропой Гайдара», которую время от времени в «гайдаровские дни» демонстрируют по разным телеканалам до сих пор. Но чаще всего оттуда выхватывают куски…
Тому обстоятельству, что этот фильм при множестве препятствий был снят, мы должны быть благодарны инициативе и упорству молодого тогда режиссера Веры Федорченко.
Рассказ же о тех событиях был также записан мною на магнитофон «Весна», который 40 лет назад принадлежал к высочайшим достижением электронной техники.
А еще одно чудо состояло в том, что и съемки на месте гибели Аркадия Петровича, и магнитофонные записи были сделаны в один и тот же день: 26 октября 1966 года — ровно четверть века спустя после случившейся трагедии.
Еще я пытался в тот день, что можно, сфотографировать, но мой верный, безотказный «Зенит» вдруг начал давать сбои. Фотографии получились плохими: полуразмытыми, несуразно скомпонованными, точно кто-то пытался мне помешать и все время толкал под руку. Но я все равно включил фотографии в эту книгу как историческое свидетельство, как память о неповторимом.
Скромные торжества по случаю 25-й годовщины со дня гибели Гайдара мы отметили в Лепляве, в хате Степанцов, где Аркадий Петрович бывал много раз. С Абрамовым и Скрыпником он заходил сюда, отправляясь и на последнее задание.
Принимала нас, как и четверть века назад Гайдара, Афанасия Федоровна Степанец, партизанка, вдова партизана, отмеченная многими солдатскими наградами. Самой почетной она считала медаль «Партизану Отечественной войны», название которой говорило само за себя.
Для начала я коротко поведаю, откуда эти двое взялись в судьбе Аркадия Петровича.
Абрамов и Скрыпник были родом с Украины. В 1941 году обоим исполнилось по 20 лет. Оба перед самой войной закончили военные училища. Оба получили по два кубика на петлицы — стали лейтенантами. Вместе с окруженной армией попали в «киевский котел», были брошены на произвол судьбы двумя усачами — Буденным и Сталиным. Потом познакомились и затем случайно встретили Гайдара в Семеновском лесу.
Оба, по словам более эмоционального и романтически настроенного Абрамова, «выросли на книгах Аркадия Петровича», о чем ему сказали. Сначала их потрясло, что Гайдар, оказывается, еще жив. Раньше они думали, что все писатели, как Пушкин и Лев Толстой, давно умерли. Оба, как выяснилось, переживали, что Пушкина и Лермонтова убили на дуэли. И вдруг они встречают в окружении живого Аркадия Петровича, о котором в этой неразберихе никто не заботился, а главное — никто его не охранял. И лейтенанты договорились между собой, что берут Гайдара под свою негласную защиту и будут рядом с ним, что бы с Аркадием Петровичем ни случилось…
Они с готовностью включились в подготовку прорыва из Семеновского леса — вошли в состав той группы из 16 человек, которая несла под огнем раненого капитана Рябоконя. Лейтенанты присоединились к Орлову и Гайдару, когда те направились с поредевшей группой в сторону Канева.
Проявлять о Гайдаре в партизанском отряде бытовую заботу у них не было возможности. Лейтенанты сами жили в бездарно оборудованном лагере: питались как все — дважды в день. Несмотря на колоссальные запасы продовольствия, кормили бойцов скудно. Никто из них не наедался.
Но в одном лейтенанты проявили твердую волю и последовательность. Они участвовали во всех операциях, которые организовывал Аркадий Петрович.
18 октября 1941 года (как я уже рассказывал) полковник Орлов уходил с группой командиров к линии фронта. Абрамов и Скрыпник собирались идти вместе с ними. Зная о дружбе писателя с полковником, лейтенанты не сомневались, что Гайдар тоже пойдет к линии фронта. Но когда Абрамов и Скрыпник услышали, что Аркадий Петрович остается, они сообщили Орлову, что остаются тоже.
Во время боя у лесопильного завода Абрамов и Скрыпник выполняли распоряжения командира отряда, который послал Скрыпника к Гайдару с приказом брать пулемет и отходить. Аркадий Петрович не послушался. Он считал, что еще рано, что немцы могут хлынуть в лагерь на плечах отступающих. Тогда командир послал Скрыпника вторично. Только и во второй раз Гайдар приказа не выполнил: Аркадий Петрович лучше, нежели командир, понимал обстановку.
Поэтому, когда Гайдар вечером 25 октября собрался в старый лагерь за продуктами, Абрамов и Скрыпник вызвались идти с ним.
…И на обратном пути возле насыпи, во время привала, когда Аркадий Петрович поднялся, чтобы зайти к путевому обходчику, лейтенанты тоже поднялись с земли. Но возникла неловкость. Абрамов и Скрыпник охраняли Гайдара как бы полутайно. По их словам, он бывал недоволен, когда попытки находиться постоянно рядом с ним становились заметными.
Абрамов пожаловался:
— Он же сердился, когда мы ходили за ним хвостом. Скрыпника однажды почему-то не было. Я увязался за ним, за Аркадием Петровичем. Иду в небольшом отдалении. Он вдруг оборачивается: «Сережа, я не денежный ящик, чтобы меня охранять».
Поэтому, когда на привале Аркадий Петрович поднялся со своего мешка, лейтенанты тоже поднялись, будто бы поразмяться.
— Нам и в голову не приходило, что немцы так близко, — объяснил Абрамов. — Вы сами, Борис Николаевич, замеряли: от места нашего привала до поворота на Прохоровку было всего тридцать шагов. Гайдар пошел направо, вдоль насыпи. Ему предстояло дойти до будки обходчика, где хранились ручная дрезина и всякие инструменты. А там еще немного — и с правой стороны, между деревьями, начиналась тропинка на Прохоровку.
А поскольку мы рядом с ним идти не могли, чтобы нам от Аркадия Петровича не влетело, мы тоже направились к насыпи, но шли не так быстро, как он.
Аркадий же Петрович прошел мимо будки. За ней начинался пологий склон насыпи. Аркадий Петрович по этому склону и поднялся. И будка нас от Аркадия Петровича загородила. Мы его на какое-то время потеряли из виду.
А дальше произошло вот что. У Аркадия Петровича была такая манера: он разговаривал очень тихо. Даже если рассказывал что-либо у костра, где собиралось много народу, не напрягал голоса. Слушать его порой было трудно. Но тихий, глуховатый голос успокаивал.
А тут он крикнул. Я даже не понял, что. Василий Иванович говорит: «Ребята, немцы!» А для меня звук его голоса, пусть даже без слов, был просто как сигнал… Как удар тока… Будто электричество прошло по позвоночнику. И застрочил пулемет.
Мы с Василием Ивановичем кинули по гранате в ту сторону, откуда началась стрельба, и спрятались за будку.
Это только так говорится, что будка. На самом деле это был сарай из тяжелых бревен. В нем свободно помещались ручная дрезина и много всякого инструмента для ремонта железнодорожного полотна.
Если полминуты назад будка закрывала Гайдара от Василия Ивановича и меня, то теперь та же самая будка защищала нас от пулеметного огня.
Что произошло с Аркадием Петровичем, мы не видели. Сначала мы подумали, что он перепрыгнул через рельсы и ждет нас по другую сторону насыпи. Любопытно, что в эту минуту возникла тишина. Мы подумали, что немцы всех нас троих потеряли из виду.
Скрыпник позвал:
— Аркадий Петрович!
Гайдар не ответил. Если бы он перепрыгнул, то, конечно, ответил бы. В одиночку, без нас он бы не ушел. Мы его хорошо уже знали. А раз молчит, значит ранен. Лежит совсем рядом — за стенкой сарая. Что его могли убить, такое нам не приходило даже в голову.
И мы поползли вперед. Вдоль будки.
— Под пулемет?!
— А куда же еще? Правда, в ту минуту пулемет молчал. И мы собирались вынести Аркадия Петровича на себе. Пока что нас прикрывала будка. Под ее защитой мы проползли вперед. Метра четыре. Но вы же, Борис Николаевич, это место сегодня видели. Вся беда произошла на крошечном пятачке.
Еще прячась за будкой, мы приподнялись. Мы полагали, что Аркадий Петрович лежит у самых рельсов. Выглянули на секунду — у самых рельсов его не было. Тогда, решили, он на площадочке возле них.
Мы с Василием Ивановичем заранее ни о чем не уславливались, но действовали, как сиамские близнецы. Не успел я подумать насчет площадочки, как Василий Иванович поднялся во весь рост и выглянул из-за будки. По тому, что он никуда вперед не дернулся, я понял: Гайдара он не увидел. На площадочке Аркадия Петровича не было. На всякий случай мы снова позвали:
— Аркадий Петрович!
Он опять не ответил. Мы обрадовались: «Значит, перепрыгнул и отбежал!»
Тут нас заметили немцы. Открыли огонь уже по нам. Мы малость отползли, нас опять прикрыла будка, и мы махнули через насыпь. Думали, что сейчас увидим Гайдара. Но и здесь мы его не обнаружили. Что с ним, в тот момент мы не знали. Известно это нам стало только вечером.
…Сначала прошел по Лепляве слух, что на солдате, которого застрелили возле будки обходчика, была рыжая ушанка… В отряде такая была одна.
Поздно вечером командир отряда с несколькими молодыми хлопцами сходили к обходчику Сорокопуду. Он все подтвердил: сказал, что своими руками выкопал могилу, честь по чести похоронил Аркадия Петровича, которого хорошо знал. Потом ушел в соседнюю комнату и в подтверждение своих слов вынес рыжую шапку. Обходчик хотел ее показать и оставить у себя как бы за труды. Но командир ушанку забрал и принес в лагерь, под Прохоровку.
— Что же случилось с Гайдаром после того, как мы его потеряли из виду? — продолжал Абрамов. — Мы это восстановили по рассказу командира. А он, что сумел, выспросил у обходчика Сорокопуда.
Гайдар, чтобы пересечь насыпь, стал подыматься по пологому склону. Когда же началась стрельба и в Аркадия Петровича попала пулеметная очередь, он упал и покатился вниз, под насыпь. Вот почему мы его не увидели. Это нас с Василием Ивановичем и спасло.
Если бы он остался лежать на площадочке возле будки, мы обязательно к нему бы поползли. Нас не испугала бы стрельба. В тот момент мы были не в себе. В нас обоих рвалось отчаяние.
Ведь мы же не пошли к фронту с Орловым; нарочно остались в этом дырявом лесочке, в отряде, который ни на что не был пригоден. Мы хотели только одного, чтобы с Аркадием Петровичем ничего не случилось.
И не уберегли.

СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО
Почему я так подробно остановился на судьбе двух бывших лейтенантов? Потому что они оказались связующим звеном между погибшим Аркадием Петровичем и пока еще ничего не ведавшей Москвой.
После гибели Аркадия Петровича командир сделал именно то, от чего отговаривал Гайдар, — распустил отряд. Местные (на свою беду) разошлись по домам. Оттуда их через какое-то время всех забрали и расстреляли.
Окруженцам нужно было решать, что делать. В какую сторону двигаться. Командир отряда выдал каждому немного еды на дорогу и пожал руку.
Первой жертвой этого решения стал сам командир. Его выследили и арестовали уже 3 ноября, через неделю. Гитлеровцы жестоко пытали первого секретаря Гельмязевского райкома партии, а потом тоже расстреляли.
В 1964 году я познакомился с вдовой командира. Это была когда-то необыкновенно красивая, высокая, а потом больная, измученная невзгодами женщина. Ценой своего здоровья она вырастила двух сыновей. Мне удалось немного улучшить ее жилищные условия. Обком партии по моей просьбе повысил вдове командира пенсию «областного значения».
…Скрыпник и Абрамов тоже разошлись. Скрыпник решил пробираться к фронту. Абрамов — искать родню.
Скрыпник перешел фронт. Как с ним поступила Родина-мать? Отправила в фильтрационный лагерь. Там наглые, сытые чекисты из отдела «Смерш» много дней подряд допытывались у него, как он очутился в немецком тылу, будто не зная, какая судьба постигла всю киевскую группировку.
Затем они же стали приставать к нему с вопросом:
— Если ты оказался в немецком тылу, да еще с оружием, почему же не застрелился? Собирался перебежать к фрицам?
Кончилось тем, что Скрыпника отправили в штрафную роту. Василий Иванович показывал мне мандат, который ему выдали перед отправкой на передовую. Там было указано его новое, ни в одном уставе не обозначенное воинское звание: «лейтенант-автоматчик».
В штрафной роте Скрыпник пробыл до первого ранения — кровью смыл вину перед Родиной. Затем его вернули в обычную пехотную часть. В ней он провоевал до Победы. Дошел до Берлина. Это был третий человек из мне известных, в судьбе которого принимал участие Гайдар и который дошел до немецкой столицы.
Но в судьбе Василия Ивановича было два необыкновенных обстоятельства.
Первое. После штрафной роты он ни разу не был ранен. Его до конца войны не задели ни осколок, ни пуля.
Второе. Закончил Скрыпник войну тоже в звании лейтенанта без единой боевой медали. Не было даже медали «За боевые заслуги», с которой начинался перечень советских военных наград и которой безотказно удостаивали прачек и санитарок в госпиталях. А Скрыпник за три года пребывания на фронте даже такой медали, выходит, не заслужил.
Абрамов тоже выжил чудом. Переправляясь на лодчонке через Днепр, Сергей Федотович искупался в ледяной воде, подхватил воспаление легких. Его спасли и выходили чужие люди.
Повезло ему и в другом. Он попал в партизанское соединение Сидора Артемьевича Ковпака. Стал здесь минером-подрывником. Сам и вместе с товарищами пустил под откос более двух десятков вражеских эшелонов.
Дважды штаб Ковпака, имея связь с Большой землей, представлял Абрамова к Золотой Звезде. Дважды сам Ковпак вместо звания Героя Советского Союза писал в наградных документах корявым почерком: «Отечественная война первой степени». Даже не орден Ленина. Даже не Красного Знамени. На третий раз, снова вместо медали «Золотая Звезда» Ковпак согласился лишь на орден Красной Звезды.
1 мая 1942 года тот же Ковпак подписал приказ. Абрамов назначался командиром саперной роты. Иными словами, он становился главным подрывником всего громадного соединения.
В тот же день с Большой земли пришел самолет с оружием и взрывчаткой. Можно было отослать письма тем, кто жил по другую сторону фронта. Сергей Федотович Абрамов отнес летчикам свое письмо — треугольник без марки. В годы войны марки на письма не наклеивали. Не было на треугольнике и обратного адреса. Любые упоминания о партизанском соединении считались военной тайной. За ее разглашение можно было попасть под трибунал. В соединении Ковпака «Смерш» и трибунал тоже имелись. Они исправно работали.
Время от времени заседал «партизанский чрезвычайный суд», который выносил только смертные приговоры. Ведь походной, передвижной, портативной тюрьмы в соединении Ковпака не было.
Приговаривали к расстрелу не столько провинившихся, сколько героев-разведчиков. Выполнив тяжелейшее задание, семнадцатилетний парень или шестнадцатилетняя девчонка возвращались в базовый лагерь. Если им тут же находилось новое опасное задание, оно становилось спасением, чего разведчики не подозревали.
Если же такое задание в ближайшее время не предвиделось, тех же мальчиков и девочек приговаривали к расстрелу как носителей очень важных секретов, от которых могла зависеть судьба всего партизанского соединения.
Вспоминая эти «суды», изобретенные людоедами с Лубянки, и прекрасные лица молодых бесстрашных разведчиков, спился после войны блестящий партизанский командир, подлинный Герой Советского Союза Петр Вершигора, автор книги «Люди с чистой совестью».
Письмо С. Ф. Абрамова дошло до Союза писателей в Москве и стало первым известием о гибели Гайдара. Оно привело в движение десятки и сотни людей. С получения солдатского треугольника без марки и обратного адреса началась первая страница документированной, солдатско-партизанской биографии Аркадия Петровича в качестве активного участника боевых действий в первые месяцы Отечественной войны.


Что было бы, если бы…
Можем ли мы представить, как могла сложиться судьба Аркадия Петровича, если бы не засада возле насыпи, если бы остатки Гельмязевского партизанского отряда вечером 26 октября перебрались с Полтавщины в Черниговские леса?
Да, можем. Только мне придется сделать небольшое отступление.
А. П. Гайдар в психологическом смысле, в своей способности воздействовать на других людей был явлением уникальным. На войне от него ни на шаг не отходили дети. Они оказывались рядом с Аркадием Петровичем и в окружении, и в партизанском лесу.
А дрянные люди, даже будучи с ним мало знакомы, его ненавидели. Фигуры типа Погорелова боялись к нему приблизиться. Им казалось: он читает, что у них написано в душе.
Так же было и в мирной жизни. Многие ненавидели Аркадия Петровича заочно, подобно Солоухину.


Мнение знаменитого партизанского командира
Мои первые книги о Гайдаре выходили в издательстве «Детская литература». Здесь печатались произведения самого Аркадия Петровича. Издательство одно время называли «Домом А. П. Гайдара».
Редакцией литературы для детей старшего и среднего школьного возраста там заведовала Светлана Николаевна Боярская. Не знаю, кого она больше ненавидела, — Гайдара или меня. Но произошла такая история.
Я написал «Сумку Гайдара» — документальный детектив о том, как я искал рукописи и дневники Аркадия Петровича, которые он вел в окружении, а затем и в партизанском отряде. После поражения отряда Гайдар передал их кому-то на хранение. Мне удалось выяснить, кому…
Боярская решила сделать все, чтобы книга не вышла в свет. Она послала рукопись на десять (буквально!) рецензий. К рукописи прилагалось обращение к рецензенту с просьбой «внимательно и требовательно» отнестись к моей работе. Это было приглашение совершить казнь, «зарубить» книгу.
Рукопись была послана в Главное политическое управление Советской армии и Советского флота (это был военный отдел ЦК КПСС), в Институт военной истории, в Военное издательство Министерства обороны, в какую-то малоизвестную детскую библиотеку, в Черкасский обком Коммунистической партии Украины (он курировал микрорайон Канев — Гельмязево — Леплява), нескольким писателям. Не помню, кому еще. Замысел был такой: если придет хотя бы одна отрицательная рецензия, мне заявят, что редакция согласна «с суровым, но справедливым отзывом». И книга вылетит из плана издательства. В утешение я получил бы 25 % положенного мне гонорара.
По счастью, все десять отзывов (небывалый случай!) оказались положительными. Книгу пришлось печатать.
Один из них принадлежал Алексею Федоровичу Федорову, автору книги «Подпольный обком действует», дважды Герою Советского Союза, с 1941 года — секретарю подпольного Черниговского обкома, руководителю крупнейшего партизанского соединения периода Великой Отечественной войны.
Парадокс истории заключался в том, что и Гайдар в октябре того же 1941 года, не будучи знакомым с Федоровым, планировал перебраться в Черниговские леса, чтобы создать там свое партизанское соединение.
Отзыв выдающегося партизанского командира оказался столь проникновенным, что мой редактор, Нина Сергеевна Абрамова, решила его опубликовать в виде предисловия.
Вот, на мой взгляд, главное высказывание Алексея Федоровича Федорова:
«Лично я глубоко взволнован тем, что Гайдар в октябре 1941 года собирался с товарищами перебраться из-под Канева в Черниговские леса и создать там партизанское соединение.
Если бы Аркадий Петрович не погиб, кто знает, быть может, нам и довелось бы воевать с ним вместе или хотя бы рядом… (выделено мной. — Б. К.)»
Выдающийся партизанский командир, удостоенный двух Золотых Звезд, вполне допускал, что они с Гайдаром могли бы бить врага плечом к плечу. Аркадий Петрович тоже мог стать прославленным партизанским командиром[19].

ТАЙНАЯ ВОЙНА ВОКРУГ ТЕЛА ГАЙДАРА
«Изменник Родины А. П. Гайдар вводит в заблуждение компетентные органы»
В мае 1942 года в Союз писателей в Москве пришел треугольник от безвестного лейтенанта С. Абрамова. Он сообщал о гибели Аркадия Петровича.
Вслед за первым письмом начали приходить сообщения от других боевых товарищей писателя. Сведения совпадали.
Треугольники поступали из-за линии фронта. Не имели обратного адреса. Каждое сообщение проверялось «где надо». Но графологическая и другие лабораторные проверки никаких результатов не давали. А могила писателя, о которой упоминали авторы всех сообщений, находилась на оккупированной территории. Посылать туда кого-то с проверкой столичные чекисты не собирались. А посему вынесли следующий вердикт: «А. П. Гайдар жив. Работает на противника. Сам фабрикует и присылает письма из-за линии фронта, чтобы ввести в заблуждение компетентные органы и таким образом оградить от неприятностей своих близких».


«А. П. Гайдар убит. Считать его живым»
Родственников Аркадия Петровича такое положение устроить не могло. В 1943 году они обратились в Генеральный штаб Красной армии с ходатайством проверить по своим каналам сообщения о гибели Гайдара.
Задание было поручено военным разведчикам. Действуя на оккупированной территории, они опросили многих жителей Леплявы. Командир группы, старший лейтенант И. Гончаренко сообщил в штаб Украинского фронта (откуда его донесение попало в Москву): «Гайдар ходил на хутор за продуктами… и был убит. Захоронили труп Гайдара возле железной дороги».
Хотя сообщение поступило в Москву через Главное разведуправление Генерального штаба и считалось документом официальным, донесение старшего лейтенанта И. Гончаренко, как и письмо С. Абрамова, ни «Комсомолка», ни Союз писателей за официальный документ не признали: это зависело не от них…


«Что случилось с Гайдаром?!»
(официальное расследование по линии ГРУ)
В отличие от лейтенанта Сергея Абрамова, старший лейтенант И. Гончаренко не был для Москвы ни безвестной личностью, ни рядовым исполнителем поручений. Общая катастрофа 1941 года, трагедия под Киевом многое поставила на свои места. Немалое количество грозных военачальников с генеральскими звездами на петлицах оказались бездарями и трусами. И наоборот, скромные лейтенанты и капитаны, вчерашние лесники и железнодорожники превращались в талантливых и незаменимых военных деятелей, организаторов сопротивления. К их числу принадлежал и старший лейтенант Гончаренко.
Одна из его обязанностей состояла в том, что он был «послан в тылы под Киевом для вывода товарищей к линии фронта». Не сложно догадаться, это были крайне нужные стране люди, если для их спасения и доставки на Большую землю в глубокое расположение гитлеровцев забрасывалась разведгруппа И. Гончаренко. Она состояла из десяти человек.
Донесение старшего лейтенанта содержало много важных сведений. Гончаренко сообщал, что «лично тоже (с Гайдаром. — Б. К.) встречался и много беседовал в октябре 1941 года». Старшему лейтенанту было известно, что «Гайдару предлагали уходить с очень сильным отрядом Орлова, но он не пошел, а сказал, что останется с партизанами».
Из донесения Гончаренко следовал ошеломляющий вывод: в октябре 1941 года Аркадий Петрович имел близкое и доверительное знакомство с людьми, которые поддерживали прямую радиосвязь с Главным разведывательным управлением Генерального штаба. В свете этого сообщения по-иному выглядели планы Гайдара создать большое партизанское соединение армейского типа, которое должно было вести боевые действия в постоянном контакте с Москвой.
Еще один ошеломляющий вывод заключался в том, что пока в Москве люди с Лубянки будто бы мучились вопросом: «Кто Вы, Аркадий Гайдар?», в глубоком немецком тылу подобного вопроса ни у кого не возникало. Личность Гайдара не нуждалась ни в каких проверках. Аркадий Петрович оставался всенародной и всесоюзной знаменитостью, которая не пробуждала ни малейших подозрений даже у профессиональных разведчиков, каждый день рисковавших жизнью и нередко сталкивавшихся с подлинными изменниками Родины. Бедой стало то обстоятельство, что сражение у лесопильного завода и необходимость незамедлительно решать, как разбитому отряду существовать дальше, случились в отсутствие Гончаренко. Однако вот что важно:
• после выполнения задания старший лейтенант вернулся под Лепляву;
• узнав о разгроме партизанского отряда, тут же встревожился о судьбе Гайдара;
• подробности трагедии он специально узнавал от самых осведомленных людей.
Окажись Гончаренко рядом после боя у лесопильного завода, вся дальнейшая цепочка событий, связанных с Гайдаром, могла выстроиться по-другому.
Но вот на что хочу обратить особое внимание. Формально Союз писателей СССР, редакцию газеты «Комсомольская правда», а также Лубянку интересовала судьба не просто писателя, а писателя очень знаменитого.
Два года спустя, после того как Аркадий Петрович остался за линией фронта, удалось найти человека, профессионального разведчика, который лично был знаком с писателем и располагал подробными сведениями о его гибели из абсолютно достоверных источников.
Самым простым в этих обстоятельствах было бы затребовать Гончаренко в Москву, как вызывали партизанских командиров и других разведчиков. Ведь с Большой земли через линию фронта и обратно регулярно летали самолеты. Они перебрасывали продовольствие и технику.
Старшего лейтенанта в Москву никто не вызвал. Достоверность и ясность в «деле» Гайдара «правдолюбцам» с Лубянки не была нужна.


«Настоящий» патриот
(по стандартам Лубянки)
Судьба бывает насмешницей. Для сравнения она явила нам образчик поведения другого человека, который тогда же, в сентябре 1941-го, там же, в Киеве, в отличие от Гайдара, все сделал по-другому.
Хотя этот человек не писал книжки для детей, а был профессиональным военным, он не остался с обреченной армией. Видя начало беспримерной киевской катастрофы, наш патриот не кинулся спасать положение. Он приказал доставить его в аэропорт Борисполя и улетел в Москву.
Так что, когда по брусчатке Крещатика боязливо, на малой скорости, поползли немецкие мотоциклисты, наш патриот, отмытый, причесанный, с аккуратно подстриженными усами Карабаса-Барабаса, пил в московской квартире утренний чай с кремлевскими баранками.
Баранки были не просто мягкие и свежие, а еще и теплые. Наш усатый патриот жил на улице имени историка Грановского, которая теперь, после перестройки, получила старое название: тереулок Романовых. Дом располагался как раз напротив знаменитой Кремлевской больницы, которая в свою очередь служила кремлевской кормушкой. Это здесь выдавали особенные спецпайки членам правительства, членам политбюро, а также выдающимся военным деятелям.
Наш патриот был как раз таким, выдающимся. Звали его М. Буденный. Ранг — Маршал Советского Союза. Военная специализация — самый главный авторитет в СССР по жеребячьей случке, то есть по разведению лошадей для кавалерии.
Должность в начале Отечественной войны — главнокомандующий войсками Юго-Западного направления. Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Михаил Кирпонос был его подчиненным.
Юго-Западное направление в первые месяцы войны оказалось главным. Сталин умудрился перед самой войной расстрелять маршала Тухачевского со всем его высокопрофессиональным окружением, а затем маршалов Блюхера и Егорова. К рассвету 22 июня 1941 года ни одного маршала, пригодного для ведения широкомасштабных боевых действий, в Советском Союзе не осталось.
Клим Ворошилов был и на всю жизнь остался «луганским слесарем». Эта очень нужная специальность оказалась потолком его информационного, интеллектуального и духовного развития, поскольку книжек «первый маршал» никогда в руки не брал.
От прямого руководства боевыми действиями в годы Гражданской войны Ворошилова отстранил еще Ленин. Это случилось после того, как «луганский слесарь», руководя третьестепенной боевой операцией, умудрился потерять 20 000 бойцов.
Зато маршал К. М. Ворошилов славился тем, что первым знакомился с молоденькими актрисами, которые поступали на столичную сцену. По линии политбюро ему поручили курировать… культуру.
Знаменитая насмешливая песенка: «Ему чего-нибудь попроще бы, а он циркачку полюбил» была посвящена любвеобилию Маршала Советского Союза и его методу «укрепления обороноспособности СССР».
Напомню: в должности наркома обороны СССР Ворошилов подписал списки на арест и расстрел почти 40 000 кадровых командиров.
Задуматься над тем, кто будет командовать войсками, когда начнется война, Климентию Ефремовичу было недосуг. Он как всегда спешил на свидание, которое обычно происходило на конспиративной квартире.
Маршал Семен Тимошенко был знаменит на весь мир: это он проиграл войну с крошечной Финляндией. Красная армия под руководством Тимошенко понесла чудовищные потери. Гайдар писал в дневнике от 3 апреля 1940 года: «Наших погибло в боях 50 000. Ранено 150 000. Финнов всего 300 000».
Наркому обороны Тимошенко советский народ обязан и грандиозными катастрофами первых недель Отечественной войны.
Спасать положение на Юго-Западном направлении летом 1941 года в буквальном смысле было некому. И Сталин послал туда маршала Семена Буденного.
Имея лучшую в Советском Союзе отборную армию и лучшее вооружение, главный коневод не сумел организовать хотя бы оборону. Мало того, маршал оказался банальным трусом. Буденный бросил на произвол судьбы всю армию и сотни тысяч сорванных с насиженных мест мирных жителей; бросил все вооружение и гигантские склады, созданные для ведения долговременной войны на чужой территории.
Буденный поспешил вернуться в Москву — не верхом на лошади (а это он доказывал, что кавалерия сокрушительнее любой техники, потому боевая техника и не нужна), не в знаменитой буденовской тачанке — все четыре колеса», как пелось в песне братьев Покрасс. Буденный улетел, то есть трусливо бежал по воздуху в Москву на личном самолете.
Любопытно, что на Лубянке вопросов к Семену Михайловичу после возвращения домой не возникло. Дело на него чекисты заводить не стали.
Для всех остальных советских граждан за побег с места боевых действий полагался расстрел перед строем.


Как должен поступать настоящий мужчина?
В наше переболтанное время, когда смешались и сплющились вековечные нравственные понятия, читатель может спросить:
— А как же должен был поступить маршал Буденный?
Сошлюсь на неожиданный пример.
В 1912 году гигантский по тем временам пассажирский пароход «Титаник» столкнулся с громадной льдиной. В шлюпках могла уместиться лишь половина пассажиров. Капитан Эдвард Смит имел возможность получить место в одной из шлюпок. Но он заявил людям, которые оказались рядом с ним в момент погружения судна:
— Я последую за кораблем!
Через несколько часов, когда подоспела подмога, капитана среди тех, кто остался жив, спасатели не обнаружили.
Эдвард Смит был в очень большой степени повинен в катастрофе (как и Семен Буденный под Киевом). Но он был капитаном корабля и считал, что обязан разделить судьбу доверенного ему «Титаника» и обреченного экипажа.
Это была принятая во всем цивилизованном мире общемужская норма поведения в экстремальной ситуации. Кто-то усмехнется: «Старорежимная романтика. Давно вымершие "морские волки"».
Не скажите. В сентябре 1941 года, перед падением Киева, нашелся еще один донкихот, который, подобно Гайдару, не полетел на последнем самолете в Москву. Как вы думаете, кто это был?
Остался с окруженной армией сорокадевятилетний генерал-полковник Михаил Петрович Кирпонос, Герой Советского Союза, командующий Юго-Западным фронтом. Он не полетел в Москву в одном самолете с маршалом Буденным. Кирпонос продолжал вести бои в окружении. От полученного в бою ранения и потери крови Кирпонос скончался.
В 1960-е годы я дружил с бывшим батальонным комиссаром Виктором Дмитриевичем Коршенко. Вместе с Гайдаром он шел несколько дней по немецким тылам. Затем они расстались.
Коршенко вспомнил: он встретил в окружении группу офицеров. Они прорывались к линии фронта. У них было особой важности задание: передать Верховному главнокомандованию Золотую Звезду Кирпоноса в доказательство того, что генерал не сдался в плен, а погиб в бою.
В этом рассказе меня поразила деталь: звезду несли запеченной в маленьком каравае. Что награда принадлежала Кирпоносу, в Москве должны были установить по номеру на обратной стороне медали.
Кирпонос оказался слабым военачальником. В этом даже не было его вины: Сталин полагал, что можно лепить полководцев из вчерашних лейтенантов, как он лепил директоров заводов из малограмотных рабочих. Кирпонос оказался именно таким поспешным назначенцем.
Но в дни киевской катастрофы Кирпонос поступил как настоящий мужчина, как настоящий русский офицер, который не бросает в беде солдат.
Вместе с потомственным офицером, командиром 58-го полка (в отставке), писателем Гайдаром генерал-полковник Кирпонос самоотверженно разделил страшную судьбу обреченной армии.


Лубянские игры
Версия, что самый знаменитый детский писатель стал изменником Родины и перебежал на сторону врага, устраивала Лубянку. В общей неразберихе первых месяцев войны, в атмосфере патологической шпиономании неясностям в судьбе любого человека сразу придавали обвинительный уклон.
Никто не осудил той же осенью 1941 года маршала Семена Буденного, командовавшего Юго-Западным направлением; начальника Генерального штаба маршала Бориса Шапошникова или главу государства Иосифа Сталина, что в «киевском котле» были в буквальном смысле брошены на произвол судьбы 600 тысяч человек солдат и командиров (не считая техники, стратегических запасов и т. п.).
Москва не сделала ни одного шага, чтобы спасти хотя бы четверть этой армии, каких-нибудь сто пятьдесят тысяч человек.
Но Лубянка с подозрительным рвением занялась вопросом: правда ли, что один человек из 600 тысяч решил остаться в этом котле добровольно?
Любые сведения о Гайдаре, которые позднее начали поступать в Союз писателей, преподносились чекистами руководству госбезопасности как результат своей блестящей оперативной работы.
Учитывая известность Гайдара, «дело» все время держали под рукой. Работники центрального аппарата внутренних дел прилагали усилия, чтобы оно продолжало «дышать». Среди прочего, таким образом, контрразведчики доказывали руководству свою нужность… в Москве. В глубоком тылу.


НКВД. Расстрелы. Комсомол
Игра «замедленного действия», которую устроили чекисты, решительно не устраивала одного, теперь мало известного человека. Звали его Борис Сергеевич Бурков.
Когда началась война, Бурков работал главным редактором «Комсомольской правды». Он был хорошо знаком с Аркадием Петровичем. Иногда они встречались, изредка вместе выпивали. Бурков за стопкой пенял Гайдару, что тот ничего не дает его газете. Только «Пионерской правде».
— Боря, не сердись, — оправдывался Гайдар. — «Пионерка» приютила меня, когда никто не брал мои рассказы. Не говорю уже о повестях. Тебя тогда не было. К тебе претензий нет. Подвернется случай — принесу что-нибудь и тебе.
Случай подвернулся. Началась война. Военкомат отказался направить Гайдара в действующую армию. Аркадий Петрович решил, что можно поехать и военным корреспондентом. Журналисту не обязательно обладать здоровьем подводника или парашютиста. И отправился к Буркову:
— Ну вот, Боря. Ты просил. Теперь я готов писать и для тебя. Причем прямо с передовой.
Бурков обрадовался творческим намерениям Гайдара, но выражение лица его при этом было кислым. Пояснил:
— Тебе нужно будет зайти к Михайлову.
Николай Александрович Михайлов был первым секретарем ЦК комсомола. Идти к нему Гайдару не хотелось.
Аркадий Петрович всерьез дружил с его предшественником, Александром Косаревым. Внешне простоватый, Косарев при этом был умницей. Обладал талантом смотреть далеко вперед.
Когда у Аркадия Петровича возникла тяжелая полоса — не было пристанища, не ладилась работа, давно кончились деньги, — Косарев собрал на срочное заседание секретарей ЦК. Все разволновались: что стряслось?
— У нас, — заявил Косарев, — на сегодняшний день имеется первоочередная, неотложная задача: нуждается в помощи наш товарищ, один из первых комсомольцев страны Аркадий Гайдар. Если его сейчас не поддержать, мы его потеряем. Как человека и как пролетарского писателя для детей.
За десять минут было принято два решения: отправить Гайдара на отдых по путевке ЦК ВЛКСМ и поручить Детиздату напечатать (пока!) что-либо из старых вещей.
Арестовали Косарева по доносу секретаря ЦК ВЛКСМ Ольги Мишаковой. Расстрел Косарева повлек волну арестов среди его приближенных и друзей. Аркадий Петрович не исключал, что брызги могут задеть и его… Что они с Косаревым дружили, было известно многим.
Но Мишакова, которая после расстрелов обрела немалое влияние в ЦК комсомола, пожелала продолжить «шефство» над «любимым писателем советской детворы». Предполагаю, что здесь имели место и внелитературные порывы.
Гайдар в ту пору был очень хорош: крупный, мускулистый, почти всегда улыбающийся. По силе обаяния его можно было сравнить только с «великим летчиком нашего времени» Валерием Чкаловым. И Гайдар был почти такой же знаменитый. Чуть ли не в каждой семье были книги Гайдара с его портретами. Выйти с ним на улицу Горького, пройтись по центру Москвы мечтали многие женщины…
Гормональные порывы Мишаковой спасли Аркадия Петровича. Он не попал в списки «пособников Косарева», которые Мишакова продолжала составлять и отправлять Лаврентию Павловичу Берия, «лично» и «в собственные руки».
С Лаврентием Берия Мишакова была на «ты» и любила звонить ему в присутствии подчиненных, которые обмирали от ужаса. Стоило Мишаковой в таком разговоре назвать имя любого из них — и человек мог исчезнуть бесследно…
Потом, когда Гайдара уже не было в живых, стало известно, что Ольга Мишакова страдала психическим заболеванием и на его почве повышенной сексуальностью. Косарев и целая плеяда блестящих комсомольских руководителей, которые могли стать крупными государственными деятелями, погибли от доносов свихнувшейся бабы.
Гайдар после гибели Саши Косарева появлялся в ЦК ВЛКСМ крайне редко. Последний раз это случилось в январе 1941-го. Здесь проходило совещание по военному воспитанию. В то время как партийная печать настойчиво проводила мысль, что для нашей армии, «непобедимой и легендарной», война будет быстрой и легкой, Аркадий Петрович выступил с четкой программой, как нужно учить детей выживать в экстремальных ситуациях: физически и психически.
При этом особая роль отводилась книгам.
«Когда ему (вчерашнему школьнику. — Б. К.) придется лежать где-нибудь в грязи, — говорил Гайдар на совещании, — то ему будет нелегко, но может стать легче. Ведь на войне человек всегда или очень занят, или очень свободен. Вот он лежит и думает: "Я где-то читал, что был какой-то Овод… Значит, я (попал в такую трудную ситуацию. — Б. К.) не один"»[20].
Выступление Гайдара произвело оглушительное впечатление. То, чем комсомол еще только собирался заниматься, в голове Аркадия Петровича уже было давно продумано и до мелочей разработано.
— Кому же, как не вам, Аркадий Петрович, писать о войне для молодежи? — заявил Михайлов, когда Гайдар изложил ему свою просьбу.
Но первый секретарь ЦК ВЛКСМ нахмурился, произнося:
— Сами послать вас на фронт мы не можем. Требуется разрешение Генерального штаба. Но представление на вас мы отправим сегодня же.
* * *
Приход Гайдара стал для Михайлова столь волнующим событием, что через много лет он написал об этом свои воспоминания.
* * *
Разрешение от Генштаба поступило 19 июля 1941 года. Аркадий Петрович немедля отправился в «Комсомолку».
Мандат был уже готов. Он гласил:
Редакция газеты «КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА»
Удостоверение
Дано писателю ГАЙДАРУ Аркадию Петровичу в том, что он командируется в Действующую Красную Армию Юго-Западного направления в качестве военного корреспондента газеты «Комсомольская правда» согласно разрешению Генерального штаба Красной Армии…
Бурков достал из кармана «вечное перо», модную новинку той бедной эпохи, отвинтил пластмассовый колпачок и золотым пером с утолщением на конце крупно, четко вывел под текстом: «Б. Бурков».
Дорога на войну была открыта.
Никто не мог себе представить, сколько драматических событий повлечет за собой этот витиеватый росчерк золотого пера московской фабрики «Союз».


Борис Бурков: тайная операция против Лубянки
Итак, Аркадий Петрович остался в окружении, а перетрусившие лгуны «из бригады "Комсомольской правды"» вернулись в Москву. Володя, Миша и Дима каждому встречному наперебой рассказывали о своих будто бы давних подозрениях относительно Гайдара. Борис Сергеевич внимательно их слушал, но в душе этим молодцам не верил.
Бурков помнил, как еще недавно Гайдар сидел здесь, в кабинете, на потертом кожаном диване. Аркадий Петрович был раздавлен тем, что армия, которую он так любил, несла колоссальные потери. Он рвался на фронт хотя бы рядовым.
Видя бездарность действий маршала Буденного и маршала Тимошенко, других военачальников, не расстрелянных по «делу» Тухачевского; понимая, что самые талантливые и мудрые командиры были уничтожены и загнаны в лагеря еще четыре года назад, Гайдар надеялся, что сумеет на передовой, в какой-то конкретной ситуации что-то поправить. Лишь бы туда попасть. А там будет видно.
Аркадий Петрович не стеснялся говорить в кругу товарищей, что считает себя пригодным для такой роли. Что у него достаточно опыта и решительности для принятия грамотных решений в любой обстановке.
Неужели все это было актерской игрой?
Неужели Гайдар мотался по военкоматам, приходил к Фадееву, приходил в этот кабинет, потом к Михайлову, чтобы где-то под Киевом найти первого немецкого солдата и поднять перед ним вверх руки?
Рассказ трех розовощеких обличителей не совпадал с психологическим портретом писателя, каким его все знали до отъезда на фронт. Казалось, речь идет о другом человеке. В таком несовпадении содержалось нечто вызывающее и провокационное. Здесь угадывалась чья-то попытка подогнать историю с Гайдаром под устрашающую и хорошо знакомую газетную формулу: «Окружающие не сумели вовремя разглядеть подлинное лицо…» Для практического применения этой формулы годился любой незначительный повод.
Борису Сергеевичу припомнилось: Мишу и Володю в газету прислали… Не он, Бурков, их в редакцию брал, потому что они ему понравились, а ему их прислали. «Рекомендовали взять…» Как тогда говорили, «для укрепления редакции». Ничего себе оказался «крепежный материалец».
Кстати, если Володя хоть какую-то заметку составить мог, то Миша писать не умел совсем. Не мог нацарапать даже информашку из десяти строчек. В «Комсомолке» долго думали, что с этим, как его нарекли в газете, присланцем делать. Наконец, решили «прикрепить» Мишу к Володе и отправлять их на задания только вдвоем. Так сложился их дуэт. Они трудолюбиво ездили потом с фронта на фронт, собирая материалы по тылам… В среде журналистов их еще называли обозниками и «трофейной командой».
Забегая вперед, напомню: года через два Миша с Володей узнали в освобожденном, разоренном Краснодоне о подвиге местных ребят из подпольной организации «Молодая гвардия». Талантов двyx обозников едва хватило на корявый газетный очерк.
Александр Фадеев позднее написал на том же материале нашумевший, скандальный, исторически не вполне достоверный, но эмоционально очень сильный роман «Молодая гвардия».
* * *
Летом 1944 года Советская армия освободила Канев. Бурков с нетерпением ждал этого дня. Он уже давно задумал провести самостоятельное расследование: что на самом деле произошло с Гайдаром после того, как в Москву без него улетел последний самолет?
Формально для такой проверки ему разрешение не требовалось. Но Бурков понимал: это не банальный случай. В такой ситуации страховки ради было бы благоразумно поставить в известность Лубянку. Однако это означало бы получить мгновенный, устрашающий запрет. А если бы Борис Сергеевич не послушался, его самостоятельные действия могли иметь непредсказуемые последствия.
Тем не менее Бурков решил действовать без компромиссов, формально: «Пропал сотрудник редакции, посланный в командировку. Кто должен заняться выяснением его судьбы, если не родной коллектив?»
Бурков надеялся: удастся найти свидетелей, собрать достоверный материал — победителей не судят.
Для выполнения задачи требовался надежный, умный исполнитель. Борис Сергеевич вызвал с фронта капитана Алексея Филипповича Башкирова. Это был интеллигентный, смелый человек. Преимуществом Башкирова перед другими сотрудниками редакции было то, что он уже два года находился на передовой.
Бурков предупредил Башкирова: задание сверхсекретное. От результатов расследования зависит судьба всей редакции. Любые сведения, хорошие и плохие, Башкиров должен будет сообщать только ему, Буркову. Поскольку «делом» Гайдара занимается еще кое-кто, возможны опасные провокации. Чтобы не привлекать ничьего внимания, Башкиров поедет в Канев и село Леплява один.
На случай особо тщательной проверки Башкиров, помимо служебного удостоверения, получил свежие сопроводительные документы. А совсем уже на крайний случай Бурков вручил Алексею Филипповичу еще один мандат:
Редакция газеты «КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА»
4 июня 1944 года
Удостоверение (Секретное)
Редколлегией газеты «Комсомольская правда» на военного корреспондента капитана А. Ф. Башкирова возложены розыски могилы погибшего партизана, писателя Аркадия Петровича Гайдара, похороненного в Полтавской области, близ города Канева. Ему поручено также с помощью местных организаций привести в порядок могилу писателя, поставить обелиск и организовать гражданскую панихиду.
Просьба ко всем военным, советским, партийным и комсомольским организациям Украины и организациям Союза писателей Украины оказывать тов. Башкирову содействие в выполнении возложенных на него обязанностей…
* * *
Я познакомился с Алексеем Филипповичем Башкировым в 1973 году, 29 лет спустя после его исторической экспедиции. Он рассказал, что перед отъездом в Лепляву они с Бурковым проговорили несколько часов. В том числе и на случай, если вмешается Лубянка.
У «Комсомолки» было мало автомашин. Корреспонденты отправлялись к линии фронта когда поездом, когда самолетом. А там, на месте, — на попутках. Часто пешком.
Бурков дал Башкирову новенький «виллис» и водителя, чтобы Алексей Филиппович смог добраться до Леплявы под Каневом на собственном транспорте. Чтобы никакие «объективные причины» не помешали расследованию.
Башкиров с заданием справился блестяще. В Лепляве он опросил несколько десятков человек, которые лично знали Гайдара. Вce ранее полученные сведения подтвердились.
Башкиров нашел семьи казненных партизан Степанца и Сасича, жену расстрелянного немцами лесника Швайко. Повстречал Алексей Филиппович и товарищей Гайдара по отряду. Башкиров установил, что Аркадий Петрович зарекомендовал себя опытным разведчиком и пулеметчиком, отличился в бою лесопильного завода. Бывшие партизаны подтвердили: писатель погиб 26 октября 1941-го на окраине Леплявы в стычке с немцами. О том же свидетельствовали местные жители, чьи дома стояли возле железной дороги, где партизаны попали в засаду.
Мало того, из рассказов очевидцев, бывших партизан, стало известно о подвиге Гайдара у лесопильного завода, о том, что в его сумке хранилось несколько новых произведений, созданных уже в окружении и лесном лагере.
По просьбе Башкирова впервые за три года была приведена в порядок могила. На ней установили простой деревянный крест и прибили сосновую доску с надписью:
А. П. ГАЙДАР
Писатель и воин, пулеметчик партизанского отряда.
Погиб в октябре 1941 года.
Позднее, уже после отъезда А. Ф. Башкирова, чья-то заботливая рука поставила и число: «26».
Погиб 26 октября 1941 года.
Башкиров вез в Москву на своем «виллисе» не только показания очевидцев — у него были записаны их адреса. В случае более тщательного, юридического разбора обстоятельств смерти Гайдара свидетелей можно было бы вызвать в Москву. Некоторые заранее дали согласие. Материалы расследования полностью опровергали доносы молодых негодяев.
В Москве Башкиров представил обстоятельный отчет и снимки могилы А. П. Гайдара. В редакции результаты расследования были восприняты с благодарностью и вздохом облегчения. Все сомнения рассеялись. Гайдар не был предателем: он самоотверженно сражался с врагом и погиб героем.
Башкирову было поручено готовить большой, на целую полосу материал с портретом писателя и привезенными снимками. «Комсомолка» делала все возможное, чтобы взять реванш за трехлетнее унижение. Было решено: когда газета выйдет и будет множество откликов, редакция обратится в Президиум Верховного Совета СССР с ходатайством о посмертном награждении Гайдара. Речь могла пойти даже о Золотой Звезде.
Полоса была уже сверстана, когда раздался грубый окрик «оттуда». Материал слетел. «Виновник», Алексей Филиппович Башкиров, тут же был «выслан» Бурковым на передовую, чтобы не дать чекистам возможности задержать его и завести новое «дело» о «попытке оправдания предательства», совершенного писателем-корреспондентом..
Редактору «Комсомольской правды» Борису Сергеевичу Буркову строго разъяснили: писать о героизме корреспондента, который подозревается в измене Родине, нельзя.


Эхо инцидента
Когда публикация очерка о подвиге Гайдара сорвалась, а самого Башкирова засунули в «дуглас» и без промедления отправили на передовую, началось невообразимое. Посыпались звонки. Читатели спрашивали:
— Это правда, что Гайдар погиб героем?
Из других газет и журналов требовали:
— Где же статья? Чего вы тянете? В каком номере она стоит? Вы же газета, а не ежемесячный журнал. Чего вы тянете?
Радиокомитет хотел пригласить Башкирова в студию, чтобы он рассказал о поездке на Украину радиослушателям. Из студии кинохроники в редакцию «Комсомолки» готовы были приехать кино- и звукооператоры. У них было задание сделать сюжет для еженедельной кинохроники, которую обязательно показывали во всех кинотеатрах Советского Союза перед началом фильма.
Поздно вечером, после заседания в ЦК партии, к Буркову постучался Александр Фадеев. Ему тоже нужно было о многом расспросить Башкирова. Но Алексей Филиппович уже снова находился на передовой. Линия фронта и окопы стали для него самым безопасным местом…
Всем, кроме Фадеева и своих, отвечали:
— Да, такой материал планировался, но его задерживает цензура.
Окрик с Лубянки снова оборачивался против Гайдара и против Буркова. Если бы чекистам пришло в голову наказать «пособников в содействии предательству…», Бурков в списке «виноватых» оказался бы первым. Ведь это он подписал своим золотым «вечным пером» командировочное удостоверение Аркадия Петровича и тем самым сделался «пособником».


Еще один «комсомольский погром»?
Борис Бурков за несколько недель пережил череду сильнейших потрясений. Первым стало решение провести собственное расследование. Оно потребовало больших нравственных усилий. Ведь Бориса Сергеевича могли обвинить в попытке «подменить компетентные органы, которые никогда не ошибаются», в намерении «подготовить лжесвидетелей в преддверии официального расследования» и во многом другом.
Вторым потрясением стала радость одержанной победы: благодаря Башкирову Бурков получил доказательства полной невиновности Гайдара.
Когда Борис Сергеевич полушепотом поведал об экспедиции Башкирова Михайлову, Николай Александрович долго тряс его руку. Потом молча обнял, чего за ним отродясь не водилось.
Разговор происходил в кабинете первого секретаря ЦК ВЛКСМ, где существовала прослушка. Михайлов запер дверь на ключ. Достал бутылку водки и две рюмки. Сначала выпили за «отличного мужика, настоящего героя, который чему учил, то сам и делал».
Вторая рюмка пошла за молодца-капитана.
— Нужно будет при случае парня отметить, — намекнул Михайлов. — Хотя бы к Красной Звезде его представить. Ты бумагу подготовь. Я подпишу. Великое дело твой Башкиров сделал.
Последняя рюмка была выпита за то, что теперь и в «Комсомолке», и в аппарате ЦК ВЛКСМ всем станет легче…
Однако самым большим потрясением для Буркова стал внезапный окрик:
— Кто вам позволил готовить статью о «героизме» Гайдара?! Какой он герой! По нашим оперативным данным он — пособник Гитлера!
Окрик подтверждал, что Лубянке для ее внутренних нужд был надобен «Гайдар — предатель Родины». Вопреки логике. Вопреки фактам.
Бурков вспомнил, что это была уже третья по счету попытка использовать личность Аркадия Гайдара, его имя как дубину…
Первой попыткой стал запрет «Судьбы барабанщика». Никто не сомневался, что Гайдара арестуют. Причем не одного, а вместе с редакцией «Пионерки» и, возможно, Детиздата. А там было рукой подать и до ЦК ВЛКСМ, который отвечал за всю печать для детей.
Вторая попытка случилась перед самой войной, когда внезапно запретили «Тимура». Снова под ударом оказалась редакция «Пионерки». В зоне серьезной опасности оказался Детиздат. И ЦК комсомола.
И вот теперь.
Здесь напрашивались два вывода.
Вывод 1. За теми двумя несостоявшимися «комсомольскими погромами» и за теперешней историей стоял один и тот же человек. Или одни и те же люди.
Вывод 2. Держа под рукой «дело» Гайдара, люди с Лубянки ждали случая, чтобы наверняка нанести сенсационный удар. Требовался только подходящий момент.
А это значило, что при любом повороте событий судьба Буркова, коллектива «Комсомолки» и, скорее всего, Михайлова с аппаратом ЦК была там, на площади Дзержинского, уже решена. Бурков, Михайлов, остальные продолжали ходить на работу, ночевали дома, а по сути были обречены.
Ждать, куда «повернет дышло», было нелепо. Требовалось перехватить инициативу.
У кого?! У одного из подразделений отдела контрразведки центрального аппарата государственной безопасности…
Бурков отправился к Михайлову. Тот дал согласие.
Терять обоим было нечего.
Силу для такой попытки придавали три обстоятельства:
• материал Башкирова. В любой отчаянной ситуации можно было заявить: «Езжайте и проверьте!»;
• доказуемость аферы лубянских контрразведчиков, которые опасались огласки того, что они три года пестовали «пустышку», пустое дело, которому умышленно придавали «обличительный уклон». Чекисты должны были бояться своего прямого или более высокого начальства;
• поддержка Михайлова, который обещал, что, если конфликт с Лубянкой примет опасный поворот, он обратится к высокому партийному начальству. К кому именно, будет видно по ситуации. Бурков на этот случай снабдил Михайлова копиями всех документов, привезенных Башкировым. В первую очередь фотографиями и адресами бывших партизан.


Один на один с Крикуном
Бурков позвонил по телефону и попросился на прием. Он шел к человеку, который приказал сбросить материал Башкирова. Назовем его Крикуном.
На первом этаже Борису Сергеевичу выписали пропуск. Он открыл тяжелую дверь с бронзовой надраенной ручкой. Она вела вовнутрь громадного здания. Сразу перед Бурковым возникли двое: капитан с расстегнутой кобурой нагана и сержант-автоматчик. Пока офицер внимательно читал удостоверение и сверял лицо посетителя с фотографией, сержант не сводил глаз с Буркова. Обитатели этого здания очень дорожили своей жизнью. Бурков в этом убедился, пока шел по лестницам и коридорам, где документы у него проверяли через каждые несколько метров.
Крикун встретил Буркова настороженно. Борису Сергеевичу показалось, что Крикун напряжен. Это подтверждало предположение о бесчестной игре. К Буркову сразу пришли внутреннее спокойствие и ясность мысли, которые необходимы в подобных ситуациях.
— Чем обязан? — спросил Крикун.
— Пришел посоветоваться.
— По поводу чего?
— После того как был сброшен с полосы материал, у нас много звонков.
— Чего хотят?
— Спрашивают, правда ли, что Гайдар погиб в партизанском отряде.
— Что вы отвечаете?
— Правда. Тогда спрашивают: почему же вы об этом не пишете?
— Что вы отвечаете?
— Что мы все подготовили, но материал задерживает цензура.
— Грамотно отвечаете. Нужно только добавить: цензура может с таким вопросом возиться долго. Вот скоро закончится война — тогда во всем и разберемся.
Крикун явно желал поскорее закончить беседу. Но Бурков не спешил подняться со стула и протянуть на подпись пропуск.
— Что-нибудь еще?
— Да.
— Что?! Не тяните. Нет времени. — Крикун начинал нервничать все сильнее.
— Приходят коллеги из соседних редакций. Или звонят.
— Ну и что?
— Просят адрес.
— Чей?
— Как чей?! Гайдара.
— Они что, писать ему собираются?!
— Зачем писать? Ехать туда собираются.
— Зачем?
— Чтобы напечатать у себя то, чего не печатаем мы.
— И вы даете?
— Но это же не военная тайна. Даже если мы не скажем, многие знают, что Гайдар погиб под Каневом. А осенью 1941 года там действовал единственный партизанский отряд.
Крикун замолчал. Ситуация, которую здесь, в этом здании, считали управляемой, вышла из-под контроля. Через две, максимум три недели в газетах и журналах могли появиться сразу несколько статей с портретами Аркадия Гайдара и рассказом о том, как он вывел из Семеновского леса окруженцев, как прикрыл пулеметным огнем отступление партизанского отряда, как погиб, спасая товарищей.
Александр Матросов за похожий подвиг получил посмертно Героя. Редакция «Комсомолки» собиралась ходатайствовать о Золотой Звезде для Гайдара. В самое ближайшее время, если попытки прославления писателя не остановить, статьи о нем появятся в других газетах. И лягут на стол начальства. И оно может спросить:
— А как это, товарищи, получилось, что человек, которого вы три года считали перебежчиком и предателем Родины, оказался на самом деле, считай, вторым Александром Матросовым?
Крикун пытался сохранить маску грубого, непробиваемого служаки, но лицо и губы его посерели.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
— Насчет чего? — будто бы не понимая, переспросил Бурков.
— Что вы советуете предпринять?
— Думаю, нужно самим напечатать в газете, что Гайдар воевал и погиб.
— Это не годится.
— Почему? Ведь это правда.
— Вы снова хотите сделать из него героя?! — сорвался Крикун.
— Но он воевал и погиб. Он отдал за Родину жизнь! Что он мог отдать еще?! — не выдержал в ответ Бурков.
Крикун замолчал.
— Ладно, — сказал он, — Гайдар погиб в бою. Но бывают хорошие поступки, о которых нельзя рассказать. Вот и вы должны написать: да, был хороший поступок, только писать о нем еще рано. Не пришло еще время. В этом плане и думайте. Прежде чем печатать, принесите мне. Мы тут посмотрим еще разок.
— Договорились. Подпишите пропуск, — устало и буднично произнес главный редактор «Комсомольской правды».
На самом деле Буркову хотелось кричать. Вся журналистская Москва уже знала, что материал Башкирова «зарубила» Лубянка. Иметь неприятности никто не хотел. Говоря, что другие редакции наперегонки рвутся печатать статьи о Гайдаре, Бурков блефовал. И Крикун ему поверил.
Для небывалой публикации придумали ход.
Критик Кирилл Андреев сделал для «Комсомолки» статью под странным названием: «Ребята ждут нового Тимура».
— Почему «нового»? — как бы спрашивали читатели.
Андреев отвечал: «Аркадий Гайдар никогда уже не расскажет о Тимуре, ставшем взрослым. Воин в жизни и в литературе, он умер на посту».
Две строчки. Ровно двадцать слов. Это был некролог. И это было все, что газета смогла выторговать у «компетентных органов», чтобы сообщить о героической гибели своего специального корреспондента.
После выхода статьи «Ребята ждут нового Тимура» Аркадий Петрович Гайдар перестал быть «без вести пропавшим» перебежчиком.
Теперь он полуофициально значился человеком, который занимал во время войны некий пост. Исполняя свои обязанности, при весьма неясных обстоятельствах, Гайдар отдал свою жизнь за горячо любимую Родину.
Формулировка получалась не слишком внятная. Крикун и другие «литературоведы» с голубым кантом на погонах сильно потрудились, чтобы о реальной судьбе писателя ничего нельзя было конкретно узнать. Но пособником немецких оккупантов автор «Тимура» уже не числился.
Поклониться за эту первую победу над клеветой мы и сегодня должны ушедшему в лучший мир Борису Сергеевичу Буркову. Это был плод его точного аналитического ума, итог колоссальных волевых усилий и отваги. Он переиграл своих оппонентов с Лубянки, отвел опасность и беду от многих неповинных голов. То был «звездный час» Бориса Сергеевича Буркова.


«Сатана там правит бал…»
Клевета хуже прилипшей смолы. Смолу рано или поздно можно от кожи отодрать. А вот клевету…
Вскоре после появления на страницах «Комсомолки» статьи Кирилла Андреева вдова писателя, Дора Матвеевна Гайдар, решила получить справку о гибели своего мужа. Ни в редакции «Комсомолки», ни в Союзе писателей ей такого документа не выдали. Вдове объяснили, что официальные извещения о гибели выдают районные военкоматы.
Дора Матвеевна отправилась в военкомат. Там она узнала, что военный комиссариат выписывает справки только на основании извещения командования воинской части, в составе которой служил человек, погибший «смертью храбрых».
Воинской частью, где служил Гайдар, был Гельмязевский партизанский отряд, еще при жизни писателя разгромленный.
Довершил его уничтожение командир, который после гибели писателя предложил всем, кто еще остался жив, «разойтись по домам». Сам командир отдохнул в семейном уюте недолго. С помощью местных «активистов» его без особого труда немцы нашли, арестовали и после тяжелых пыток расстреляли. Писать справку и ставить печать на ней после смерти командира было некому.
Запросы, отправленные в село Гельмязево Полтавской области, а затем и в город Канев, ничего не дали. Архив партизанского отряда существовал, но не сохранился. Был ли внесен в его списки писатель Гайдар, осталось неизвестно. Ведь списки отряда утверждал Полтавский обком КПУ, а Гайдар пришел из окружения. Скорее всего, Аркадия Петровича в эти списки не внесли, поскольку он не был утвержден обкомом…
Судя по статье критика Кирилла Андреева, автор «Тимура» свой долг перед Советской страной выполнил. Однако выдавать семье Гайдара об этом официальную справку никто не собирался.


Как Гайдар позаботился о том, чтобы не пропасть без вести
Но в 1944 году не появилось бы и этих двух строчек, если бы Аркадий Петрович не позаботился о том, чтобы не исчезнуть с лица земли бесследно.
Пока не грянула перестройка, не было возможности объяснить, что за человек был Аркадий Гайдар. Литературный талант оказался лишь одной из граней его личности. В целом по жизни Аркадия Петровича отличали чувство собственного достоинства, смелость, проницательность, мощный аналитический ум.
.. В двадцатых числах сентября 1941 года Дора Матвеевна получила от мужа письмо. Даты не было. Публикуя это послание в Собрании сочинений Аркадия Петровича, дату я поставил условно: «Киев, 16 или 17 сентября».
Дорогая Дорочка!
Пользуюсь случаем, пересылаю письмо самолетом. Вчера вернулся и завтра выезжаю опять на передовую, и связь со мною будет прервана. Положение у нас сложное — посмотри на Киев, на карту, и поймешь сама. У в а с н а ц е н т р а л ь н о м у ч а с т к е положение пока благополучное.
Крепко тебя целую.
Личных новостей нет…
Эти товарищи, которые передадут тебе письмо, из одной со мной бригады («Комсомольской правды». — Б. К.). Напои их чаем или вином. Они тебе обо мне расскажут.
Гайдар[21]
Фамилии названы не были. Дора Матвеевна обнаружила письмо в почтовом ящике. В конверте или на конверте — ни единого слова от «почтальонов». Ни короткой записочки. Ничего. Хотя на следующий день после того как в Москву ушел последний самолет, на котором улетели «почтальоны», произошло трагическое событие: пал Киев. Гайдар остался по другую сторону фронта.
…Работая в 1982 году над составлением последнего тома нового Собрания сочинений Гайдара, я обратился к Доре Матвеевне с просьбой прокомментировать историю появления загадочного письма. Я хотел услышать, кто, по ее мнению, могли быть «товарищи из бригады».
Дора Матвеевна поручила мне заявить в комментариях следующее:
«Последнее письмо Аркадия Петровича мы с Женей получили по почте. Никто не пришел к нам ни в сорок первом, ни сорок лет спустя. Последняя просьба Гайдара — прийти и рассказать нам о нем — осталась невыполненной…»[22]
На самом деле, кто были «эти товарищи», понимали и Дора Матвеевна с Женей, и я. Это были Миша и Володя. Они улетели последним самолетом. Они должны были рассказать. Посторонний поведать ничего не мог. Да и зачем отправлять письмо с кем-то чужим, когда едут как бы свои?
Но Миша с Володей общаться с семьей человека, который по сочиненной ими же легенде остался в Киеве, чтобы перебежать, уже не желали…


«Товарищи из бригады "Комсомольской правды"» уничтожили, по меньшей мере, еще одно письмо А. П. Гайдара
Отправляя коллег на Большую землю, а сам оставаясь в окружении, Аркадий Петрович, естественно, должен был написать официальное объяснение своему начальству — редактору «Комсомолки» Б. С. Буркову и первому секретарю Союза писателей А. А. Фадееву. Гайдар отчетливо понимал: в любой ситуации он «боец идеологического фронта». Любая неприятность с ним, Гайдаром, рикошетом ударит по «рабочему коллективу», который может быть обвинен в соучастии и даже в активной подготовке… неизвестно к чему. Такова была тогдашняя практика.
Аркадий Петрович, человек ранимый и деликатный, не желал неприятностей никому. Мало того, он еще надеялся выжить и вернуться в Москву.
О письме Фадееву нигде никаких упоминаний нет, хотя такое письмо должно было быть. А следы письма Буркову отыскались. Где?! В книжечке Миши и Володи. Вот что они об этом сообщают.
Гайдар незадолго до их отлета в Москву ушел к себе в номер, чтобы (как он им объяснил) написать «официальный рапорт». После этого принес «конверт (?!) и письмо».
«Вручите лично (главному редактору Буркову. — Б. К.), — сказал Гайдар. — Здесь все объяснено. Можете прочитать. Письмо открытое. Кстати, не стесняйтесь, что тут есть похвальные слова (естественно о них, «мушкетерах». — Б. К.)».
Но это они поведали в 1967 году. Как развивались события В 1941-м, остается загадкой. Реальная судьба рапорта неизвестна. Миша и Володя также сообщают, что Аркадий Петрович послал в редакцию подарки. Борису Буркову — трофейный вальтер.
Но сам Бурков, выступая на протяжении нескольких десятилетий по радио и ТВ с воспоминаниями о Гайдаре, ни единым словом о рапорте и пистолете не обмолвился. Не рассказал Бурков о подарке и в нашем с ним полуторачасовом разговоре. Беседа произошла до выхода книги «Всадник, скачущий впереди».
Даже если официальный рапорт пришлось вложить в «дело», которое было на Гайдара заведено, ничто не мешало Буркову пересказать, что говорилось в послании. Ведь письмо не содержало никакой «военной тайны», особенно через 20–30 лет после Победы.
А что пистолет Буркову, скорее всего, послан был, свидетельствуют такие подробности. Гайдару на передовой дарили много оружия. Даже если оно лично ему и не было нужно, Аркадий Петрович все равно брал. Во-первых, чтобы не обидеть дарителей. Во-вторых, Гайдар знал, что с подарками делать: он их тоже дарил. В первые месяцы войны револьверы и пистолеты, особенно трофейные, были в дефиците и считались роскошным подарком.
Гайдар подарил браунинг № 2 капитану Якову Рябоконю, который, будучи раненым, помог вывести окруженцев из Семеновского леса под Киевом. Маленький вальтер — лейтенанту Сергею Абрамову[23].
Такой же подарок он мог послать Буркову. Если бы Борис Сергеевич пистолет получил, он бы о нем помнил. Бурков стал бы в Москве первым главным редактором, у которого появилось такое оружие — не в мае 1945-го, а в сентябре 1941-го. Но Бурков не увидел пистолета, как не увидел и письма.
«Официальный рапорт» (по моему убеждению) был уничтожен Мишей и Володей, потому что разрушал легенду о том, что Гайдар замыслил изменить Родине. Уничтожив письмо, Миша и Володя не стали передавать и вальтер. Подарок, даже без сопроводительного письма, также опрокидывал бы версию о переходе Гайдара на сторону врага и предательстве.
Миша и Володя не зря молчали 26 лет. Все эти годы они пребывали в состоянии страха от содеянного, в ужасе от масштабов предательства, совершенного по отношению к Аркадию Петровичу.


Прозрение
Миша и Володя улетели на «Дугласе» днем. Гайдар их провожал. Потом вернулся в Киев. Город был пуст. Круглосуточная канонада, которая не смолкала последние дни, стихла. Город уже никто не охранял. В любой час на улицах могли появиться вражеские танки.
Аркадий Петрович заехал на Крещатик, в гостиницу «Конти-ненталь». Три месяца она служила главным пристанищем всему журналистскому корпусу. Теперь и гостиница поражала полупустотой и пугающей тишиной. Оставаться здесь Гайдар не захотел.
Он забрал из номера вещи и вышел на улицу. Здесь его ждала полуторка с ее водителем Александром Ольховичем. Это Саша возил Аркадия Петровича все два месяца на передовую и обратно. Сейчас Ольхович ждал Гайдара, чтобы отвезти его к себе домой, на Круглоуниверситетскую улицу, дом 15. На окраине было спокойней. Там жила его мать.
Можем ли мы сегодня представить, о чем думал Гайдар в последнюю ночь перед падением Киева? В какой-то мере можем. Ведь я был знаком с Александром Куприяновичем Ольховичем, который меня разыскал после моего выступления по радио. Оставив все московские дела, я полетел в Киев.
.. Аркадий Петрович в тот вечер долго не ложился спать. Его ваботило решение, которое он принял (и которое не мог не при-шть). Он несколько раз мысленно представлял, как Миша и Во-июля с загадочно-испуганным видом идут по длинному коридору [ «Комсомолки», заходят прямо в кабинет Буркова и долго сидят там за обитой войлоком дверью.
Гайдар знал цену обоим «товарищам из бригады». За два ме-Ьяца с лишним пребывания на Юго-Западном фронте Миша с Володей ни разу не спустились в окоп. При этом отличались честолюбием и заносчивостью.
Докладывая Буркову, они должны были испытывать неловкость от того, что мало видели на передовой, что сами улетели, в Гайдар остался. У них должно было родиться желание выгля-еть красивее, отважнее, патриотичнее, чем это происходило на амом деле. Так Аркадий Петрович мог подойти к мысли, что «мушкетеры», скорее всего, исказят в своем рассказе реальную | картину и реальные мотивы того, почему он, Гайдар, отказался лететь в Москву[24].
Читатель спросит:
— А имеются у вас, Камов, доказательства в подтверждение такой версии?
Конечно. После ужина в квартире водителя Аркадий Петрович сел за освободившийся стол, открыл сумку, достал тетрадку и почтовые конверты и сел писать письма. После отлета «мушкетеров» прошло несколько часов. Никаких событий у Гайдара за этот срок не произошло, если не считать, что он уехал из гостиницы. Одно письмо, адресованное Тимуру, он даже прочитал Ольховичу вслух. Там, по меньшей мере, было еще одно. Аркадий Петрович отдал конверты матери Ольховича.
— Если мы отступим, то вы это спрячьте, — сказал Гайдар матери Ольховича. — А когда придут наши, отошлите, пожалуйста, в Москву.
Я думаю, это был второй, страховочный комплект писем.
…Тогда, осенью 1962 года, я поехал вместе с Ольховичем на Круглоуниверситетскую, 15. Мать Александра Куприяновича была еще жива. Сохранился даже сундучок, в который женщина положила письма Гайдара. Но сундучок оказался пуст. Москву женщина тоже ничего не отсылала. Она объяснила: еще во время оккупации квартиру ограбили. Перевернули все вверх дном. Вряд ли письма кому-нибудь понадобились. Просто их выбросили вместе с остальным мусором, когда прибирали разоренный дом.
Если не выбросили раньше.


«Мой стих громаду лет прорвет»
Все же одно послание Гайдара из бездонного «киевского котла», из глубокого немецкого тыла в Москву дошло.
В Семеновском лесу близ Киева (о чем я уже рассказывал) окруженные бойцы и командиры готовили прорыв. Немцы замкнули вокруг леса кольцо, подогнав даже танки. Бездействие грозило пленом. Но исход предстоящего боя тоже был неизвестен. Гайдар понимал, что может погибнуть, но считал, что не имеет права пропасть бесследно. Даже если его убьют, Москва должна знать, что он был убит, а не сдался, не попал в плен. Ведь существовали не только он сам и его семья — жена, сын, дочь; существовали еще его книги и фильмы.
Но как оповестить Москву, что он убит, если его самого не будет в живых?
Никакой связи с Большой землей, даже по радио, в Семеновском лесу не было. Значит, нужно было заготовить какое-то количество предварительных сообщений о себе, раздать их людям, если он, Гайдар, погибнет, кто-то останется жив. Выживший должен будет переслать весточку.
Но первый вопрос, который здесь возникал: на чем писать? У Гайдара в сумке была бумага. Были химические карандаши[25]. Но бумага не годилась. Она легко рвалась. Мало того, здесь, в окружении, люди старались избавляться от бумаг. Требовался необычный, прочный материал. И нужно было придумать краткий, в какой-то степени зашифрованный текст, который не содержал бы никакой полезной информации для непосвященного, но представлял интерес для людей, которым была небезразлична судьба Аркадия Гайдара.
До изобретения китайцами рисовой бумаги китайские медики вели свои записи на панцирях черепах, костях животных, шелковых тканях. Ассирийцы и вавилоняне делали записи на мягких глиняных дощечках. Глина засыхала. Текст долго сохранялся. В Европе несколько столетий писали на пергаменте — материале, который получали из шкур. Греки, те писали твердой заостренной палочкой, стилом, по слою воска, которым покрывали гладкую фанерную дощечку.
Когда Аркадий Петрович вспомнил про греков, стило и дощечку, ему показалось, что он близок к решению.
Стило лежало у него в кармане галифе. Это был складной нож с несколькими лезвиями и шилом. А Семеновский лес, где собралось много окруженцев, был усеян дощечками. Фанерными. Тонкими. Размером со спичечный коробок.
В первые месяцы войны, когда не хватало гранат, особенно противотанковых, пехотинцев вооружали бутылками с зажигательной смесью. Головка такой бутылки была облита обыкновенной спичечной серой. Только слой ее был гораздо толще.
К бутылке полагалась дощечка. Одна ее сторона тоже была облита спичечной серой. Дощечкой перед броском полагалось чиркнуть по бутылочной головке. Она загоралась, начинала шипеть, разбрасывая искры. Бутылку метали. Она разбивалась о броню танка, жидкость разливалась, от искр вспыхивала. Это «противотанковое средство» неизвестно почему назвали «коктейлем Молотова»[26]. Солдаты на передовой пользовались дощечками взамен спичек и зажигалок. Когда сера стиралась, фанерки выбрасывали. Гайдар набрал их десятка полтора. Но что писать? Текст он придумал такой:
28.9.41.
В лесу у дер. Семеновка
под Киевом.
Больше о себе в тот день Гайдар не знал и сам.
Сначала Аркадий Петрович вырезал этот текст ножом. Затем прочерчивал буквы химическим карандашом. Надпись уже не могла стереться. Ни адреса, ни подписи Гайдар не ставил.
Адрес он собирался назвать в последнюю минуту устно, чтобы не создавать осложнений будущему вестнику. Адресов могло быть три: домашний, «Комсомолки», Союза писателей.
Домашний отверг сразу: «Большой Казенный переулок… дом номер… квартира номер…» Получалось очень длинно… Адрес Комсомолки» также не годился. Гайдар все сильнее опасался мерзости со стороны «мушкетеров». Оставался третий. Этот подходил.
В суматохе перед боем Гайдар приметил нескольких командиров и бойцов, которые внушали ему доверие. Он отводил их поодиночке в сторону, протягивал дощечку и говорил: «Если меня ночью убьют, а вы останетесь живы, отправьте эту дощечку при первой возможности в Москву. В записке от себя укажите все, что будете знать обо мне на тот момент».
— Но здесь нет вашей подписи, — удивлялся будущий вестник. — Кто мне поверит, что это писали вы?
— Это уже не ваша забота. Вам не надо ничего доказывать. Что надпись сделана моей рукой, подтвердит графологическая экспертиза. Адрес очень простой: «Москва. Союз писателей».
Когда в начале 1942 года в Москву стали прибывать сообщения о гибели Аркадия Петровича, все они поступали в Союз писателей — настолько прочно запомнился этот адрес. Но дощечек в конвертах и солдатских треугольниках не было.
И все же одна фанерка со следами спичечной серы достигла Москвы. Аркадий Петрович перед ночным боем отдал ее командиру группы, полковнику Орлову.
Гайдар и Орлов в ночь прорыва остались живы. Вместе пришли в партизанский отряд под Леплявою. Полковник Орлов, вскоре перешедший с группой бойцов линию фронта, долгое время не имел возможности что-либо сообщить родственникам писателя. Несколько месяцев он проходил проверку в фильтрационном лагере. Чекисты считали, что он подослан немецкой разведкой. Между тем Орлов не только остался жив. Он сохранил орден Красного Знамени и пронес в сапоге через линию фронта свое командирское удостоверение.
Как только Орлова выпустили из лагеря, он послал подробное письмо в Москву, в… Союз писателей. Но дощечки в его конверте не было тоже. Дощечку он оставил себе. На память.
После выхода книги «Партизанской тропой Гайдара» Александр Дмитриевич подарил дощечку и другие личные вещи Аркадия Петровича мне — в знак благодарности за мой журналистский поиск.
Надпись на дощечке от бутылки с зажигательной смесью — последний автограф выдающегося писателя и педагога — я включил в последнее, наиболее полное Собрание сочинений Аркадия Петровича[27].


Как мертвый А. П. Гайдар перехитрил живых негодяев…
Раздачей дощечек в Семеновском лесу попытки Гайдара сообщить о себе на Большую землю не закончились.
Вместе с группой полковника Орлова Аркадий Петрович попал в партизанский отряд Ф. Д. Горелова под Леплявой. 18 октября Орлов и еще десятка два-три окруженцев собрались идти через линию фронта. Гайдар с ними не пошел. Аркадий Петрович понимал — отряд обречен. Но он, Гайдар, оказался единственным человеком, с мнением которого считался командир. Аркадий Петрович остался. Он хотел попытаться спасти отряд.
Гайдар провожал Орлова. Вместе прошли несколько километров. В последний миг перед разлукой Аркадий Петрович открыл свою сумку, вынул из нее два или три письма и попросил полковника, когда тот перейдет фронт, отправить их в Москву.
Это был уже третий комплект писем, который Гайдар пытался переслать в столицу. Орлов ответил отказом. Нести в кармане пакеты с адресом «Комсомолки», а тем более Союза писателей, было самоубийством. Аркадий Петрович согласился и положил конверты обратно в сумку.
На всякий случай я спросил Орлова: «Что в этих письмах могло быть?»
Он пожал плечами: «Я их не читал. Даже не взял в руки». Вполне вероятно, что Гайдар продолжал носить письма в сумке. Но полная тетрадей и бумаг противогазная сумка, которую Гайдap после разгрома партизанского отряда отдал на хранение семье лесника Швайко, пропала…
Однако и это еще не конец истории.
Вопреки законам конспирации, попав в партизанский отряд, бывая в окрестных селах, Гайдар не скрывал, кто он. Аркадий Петрович называл свою фамилию, говорил, что он писатель и корреспондент «Комсомолки». Напоминал, что перед войной вышел фильм «Тимур и его команда». Дети, естественно, все его знали. А взрослым, особенно женщинам, он рассказывал, что в Москве у него семья. И такая вышла незадача — не сумел попрощаться с сыном, потому что мальчишку увезли в эвакуацию. У сына было редкое, экзотическое имя — Тимур.
Что удивляло еще: Гайдар не снимал, не прятал, как другие, свой орден «Знак Почета». Он продолжал его носить над карманом гимнастерки.
Весть о том, что в Гельмязевском районе тогдашней Полтавской области находится знаменитый писатель, что он вышел из окружения, распространилась далеко. Быть может, даже слишком. Когда Аркадий Петрович погиб и его начали искать в 1943-м, в 1944-м и в 1947-м, — о том, что Гайдар в этих местах находился, что он состоял в партизанском отряде и его убили возле будки путевого обходчика, знали и могли подтвердить сотни, а быть может, и тысячи людей.
В 1962 году я начал свой поиск на партизанских тропах Гайдара. Я обошел пешком множество сел. Заходил в десятки хат. В некоторых оставался ночевать, потому что фонари там по вечерам не горели и автобусы ночью не ходили. И почти в каждом доме мне задавали один и тот же вопрос:
— Вы — Тимур? Аркадий Петрович говорил: если с ним что случится, его будет искать сын Тимур.
Я отвечал, что Тимур — военный человек, что он служит на Кубе. Пока приехать не может. Но сам каждый раз был потрясен тем, как точно сработала система оповещения, придуманная и до мелочей разработанная Аркадием Петровичем. И через 20 лет после его гибели она безотказно выдавала информацию: «В этих местах находился А. П. Гайдар».
Осенью 1941 года в «киевском котле» сгинуло около полумиллиона человек. Судьба многих неизвестна и сегодня, почти 70 лет спустя. А память о писателе и журналисте из Москвы, у которого был сын Тимур, продолжала и продолжает жить. Место, где он был тайно похоронен, также хранилось в людской памяти до прихода Советской армии, хотя на прибитом дождями могильном холме не было ни надписи, ни креста.
Известие о реальной, пусть и трагической судьбе Гайдара в конечном счете достигло Москвы.
Такой оказалась мощь воли и разума этого человека.
Даже мертвый, Гайдар опроверг ложь негодяев из «одной с ним бригады», что он стал предателем Родины.


«Товарищи из бригады "Комсомольской правды"».
(Карьера мерзавцев)
Мы имеем возможность проследить дальнейший жизненный путь «боевых соратников» Аркадия Петровича по газетной редакции.
Володя стал слабеньким, льстиво-лгущим беллетристом с изысканностью манер одесского биндюжника[28]. В одной из книжек он написал, что обо всех перипетиях пребывания Гайдара на передовой под Киевом, особенно о подвигах Аркадия Петровича летом 1941 года, некие служивые люди регулярно докладывали самому члену Военного совета Юго-Западного фронта.
В 1960-е годы, когда начали печататься Володины «изделия», Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Совета Минстров СССР Никите Сергеевичу Хрущеву было приятно прочитать, что в самую тяжелую годину войны он будто бы по-отцовски тепло заботился о легендарном писателе.
А Миша вообще сделал блестящую (для стукача) карьеру. «Дело» о «Гайдаре — изменнике Родины» провалилось. Но старания Миши были высоко оценены. Специалисты с Лубянки подметили у молодого человека полное отсутствие совести и хватку охотничьей собаки. Миша получил официальную должность в полном соответствии со своим призванием. Он отбирал нa свой вкус деятелей театра, кино, литераторов и художников, которых приходилось выпускать за «железный занавес» в «целях поддержания дружбы между народами». И сочинял на них так называемые объективки.
Отрицательная «объективка» надолго или навсегда закрывала человеку путь за рубеж. Великая Галина Уланова, известная независимостью своего характера, только перед самым уходом со сцены попала в Англию. И потрясла весь Запад.
А гениального мудреца и комика Аркадия Райкина, главного критика социалистического строя, в советские времена долго не пускали дальше Польши. Ко всему этому малограмотный, капризный и по природе своей бездельник Миша приложил руку.
За сверхбдительность и беспорочную службу на столь уникальном поприще Мишу наградили орденом Ленина.
Несколько раз в своей жизни я Мишу видел. Он работал под полумаской общественного деятеля. Мы иногда сталкивались с ним на каком-либо мероприятии «в защиту мира». Знакомиться с ним я не хотел. И потом, человек я резкий, могу сказать что-нибудь, глядя прямо в глаза.
Это был упитанный, сумеречный человек. При мне он ни разу не улыбнулся. Глядя на Мишу, всегда казалось: он только что проиграл в карты месячную получку. Не исключаю: его что-то неотступно грызло.


Решимость Александра Фадеева
После войны возникла тупиковая и двусмысленная ситуация. С одной стороны, существовали подозрения спецслужб, что «Гайдар — изменник», которые как бы оставались государственной тайной. На основе этих засекреченных подозрений семье не выдавали документы о гибели мужа и отца. Вдова, Дора Матвеевна, сын Тимур, дочь Женя не получали полагающихся в таких случаях социальных льгот. Слухи о непроясненной судьбе автора «Тимура» продолжали ходить по Советскому Союзу.
С другой стороны, книги Гайдара с его портретами на обложке печатались огромными тиражами. Это приносило государству большой доход. Фильм «Тимур и его команда» не сходил с экрана по всей стране вот уже десять лет. По бессрочной доверенности, оставленной Аркадием Петровичем перед отъездом на фронт, близкие получали максимум 5 % от авторского гонорара. Или семье не платили совсем, но судиться с ворами-издателями не было возможности. Близкие Аркадия Петровича осознавали бесправность своего положения.
Дора Матвеевна Гайдар мне рассказывала, что однажды за отдельное издание рассказа «РВС» периферийное издательство перевело наследникам 17 рублей. Сама же книжка в магазине стоила 50 копеек. Издатели цинично пользовались двойным трагизмом ситуации, в которую попала семья писателя.
Миллионы тимуровцев помогали инвалидам и осиротевшим семьям, особенно в местностях, которые пострадали от оккупации.
А на окраине Леплявы маячила сиротливая, дождями прибитая могилка. В ней, по документам и многим свидетельствам, покоилось тело А. П. Гайдара. Там ли оно на самом деле — можно было проверить… Но учинить банальную эксгумацию — значило вызвать добавочные слухи и скандал.
Конец такому позорищу для литературного цеха и опасной бессмыслице решил положить первый секретарь Союза писателей СССР Александр Александрович Фадеев. Он близко знал Гайдара. Они вместе отдыхали на даче Р. И. Фраермана и Г. Паустовского в Солотче под Рязанью. Фадеев, случалось, обращался к Гайдару за помощью в запутанных ситуациях, которые возникали в писательской среде. Фадеев отчетливо понимал: Гайдар — не тот человек, который мог выйти навстречу гитлеровцам с высоко поднятыми руками, не подумав о семье, о судьбе своих книг… Такой сюжет выглядел слишком глупо. И Фадеев не побоялся рискнуть.
Летом 1947 года Александр Александрович разработал проект немалой сложности и опасности.
К нему он привлек тогдашнего первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. Михайлова и нового главного редактора «Комсомольской гравды» Г. А. Жукова.
Неизвестно, согласились бы эти двое участвовать в рискованной затее, то есть вступать в конфликт с Лубянкой, но они тоже пребывали в двусмысленном положении. Обстановка в послевоенном Советском Союзе оставалась напряженной. Органы госбезопасности регулярно сообщали об арестах «фашистских пособников и наймитов». Кто на самом деле служил врагу, а кто поневоле остался на занятой врагом территории, понять было сложно. Подробным разбирательством причин на таких процессах судьи себя не утруждали.
Нарочито неясная обстановка вокруг имени и судьбы Гайдара легко могла лечь в основу похожего, но более громкого судебного процесса.
Намерению окончательно во всем разобраться воспротивилась та же Лубянка. Она по-прежнему была против «героизации А. П. Гайдара», но предъявить обличительные факты против него под предлогом их особой секретности чекисты отказывались.
Опять помогли материалы, доставленные Башкировым. Особенно фотоснимки. У многих влажнели глаза, когда им показывали фотографию и говорили:
— Вот этот прибитый дождями и снегами холмик — могила Гайдара. А вот на этом месте Аркадий Петрович был убит. Но он успел предупредить товарищей. На примере подвига Аркадия Петровича, на его книгах мы сумеем воспитать миллионы детей.
Лубянку государственные соображения не волновали.
Фадеев был вхож к Сталину. Александр Александрович был в числе немногих писателей, которым вождь полностью доверял. Для начала Фадеев обратился в ЦК партии, где у него было много приятелей и знакомых. Там согласились: давние подозрения в том, что А. П. Гайдар был пособником гитлеровцев, а теперь неизвестно где скрывается, никому не нужны. С этим нелепым положением необходимо покончить навсегда.
Предварительно решили вот что. Тело А. П. Гайдара должно быть доставлено в Москву. Церемонии перезахоронения надлежит стать общесоюзной героико-патриотической акцией. Но сразу стало очевидно, что проект такого масштаба может быть осуществлен только с личного согласия И. В. Сталина.
Фадеев пошел к Сталину. Вождь обладал ничего не забывающей памятью. Он вспомнил историю с публикацией «Тимура» в «Пионерской правде». Повесть ему понравилась. Но еще больше ему понравился фильм «Тимур и его команда». Как рассказывал режиссер-постановщик А. Е. Разумный, Сталин смотрел фильм дважды. Режиссерам в таких случаях полагалось быть рядом — на случай, если бы вождь захотел побеседовать или задать вопросы.
Акция, предложенная Фадеевым, Михайловым и Жуковым, получила безоговорочное одобрение Сталина. План действий был таким:
• вскрытие могилы на окраине Леплявы;
• официальное опознание тела с участием родственников и судмедэксперта;
• траурный митинг с возданием воинских почестей у гроба;
• доставка праха в Москву;
• вторичное захоронение тела на Новодевичьем кладбище.
Все, кроме вскрытия могилы, надлежало снять на пленку и показать в киножурнале «Новости дня». Телевидения тогда еще не было. «Новости дня» — это был самый главный в Советском Союзе информационный видеоряд.


Безмозглая дипломатия
Когда было получено разрешение И. В. Сталина, в учреждения Украины начали поступать телефонные звонки и письменные запросы из Москвы. Требовалось решить множество организационных проблем. Украинских руководителей, которым шесть лет не было никакого дела до могилы и праха писателя, внезапно схватила административная ревность.
Был создан неофициальный штаб по… перехвату тела Гайдара. В операции участвовали: Совет министров УССР, ЦК комсомола Украины, Союз писателей Украины. Негласно — ЦК партии. А также целый ряд учреждений Киева и Киевской области (к ней после войны отошли город Канев и его окрестности).
Совсем недавно (октябрь 2008 года) мне стали доступны неизвестные ранее документы. Познакомлю вас с одним из них — письмом секретаря ЦК комсомола Украины (по школам) А. Сушана.
Оно адресовано секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу[29] в Москву. Письмо безграмотное.
А. Сушан пишет: «В боях за освобождение (?! — Б. К.) Украины 26 октября 1941 года на левом берегу Днепра погиб писатель Аркадий Гайдар». Отчество не указано. Отчества секретарь ЦК комсомола по школам не знает.
Он также путает оборонительные бои 1941 года (когда требовалось Украину не отдавать) с освободительными боями 1943–1944 годов, когда пришлось те же города и села отбивать обратно.
А. Сушан ни разу не был на могиле Аркадия Петровича. Это видно по тому, что он плетет насчет обстоятельств гибели писателя. В насквозь лживом письме полно фигур умолчания.
А. Сушан ни словом не обмолвился насчет того, что в тот момент, когда Москва решила активно вмешаться в посмертную судьбу А. П. Гайдара, украинские чиновники задумали сделать все зависящее от них, чтобы не отдавать тело писателя.
Доводы (легальные!) приводились такие:
• «каневские комсомольцы и пионеры свято охраняли могилу писателя-бойца». Это было враньем. Могила была заброшена;
• «у них завязалась переписка с семьей А. Гайдара». Может быть;
• «12 сентября к нам (куда? к кому? — Б. К.) приехал сын А. Гайдара Тимур с просьбой оказать ему помощь в перенесении праха А. Гайдара в г. Канев и похоронить его в городском парке». Получалось, что это была частная просьба Тимура.
А. Сушан продолжал: «Мы (кто именно? — Б. К.) считаем своим долгом отдать должное памяти… писателя-воина и… вносим такое предложение: поручить комиссии в составе: тт. Корнейчук А. Е. (ответственный), Нежинский Н. Н., Олейник 3., Сушан А. И., Мжаванадзе В. Н. 30 сентября (1947 года. — Б. К.) перенесение праха писателя А. Гайдара в городской парк, похороны его и закладку памятника в виде мемориальной доски.
Тов. Бажан Н. Н. дал свое согласие на проведение похорон.
Просим Вашего указания»[30].
Документ походил на фрагмент «Записок сумасшедшего». Мелкий чиновник аппарата ЦК комсомола Украины оповещал одно из главных лиц в Советском Союзе, что Совет министров Украины, отвечая на просьбу осиротевшего Тимура Гайдара, дал согласие на перенесение праха Аркадия Гайдара из Леплявы в мало кому тогда знакомый Канев, то есть на расстояние нескольких километров. И это решение поддержали местные писатели, создав свою комиссию.
Почему же Совет министров Украины не сообщил об этом Кагановичу напрямую? Или почему того же самого не сделал Союз писателей во главе с прославленным в ту пору драматургом Александром Корнейчуком, автором известнейшей в годы войны пьесы «Фронт»?
Письмо служило разведывательным зондом. Если бы такое же письмо направил Кагановичу Совет министров Украины, а Москва ответила отказом, то получился бы большой скандал. А здесь заранее был подготовлен стрелочник, о котором можно было бы сказать, что письмо — его личная инициатива.
Письмо из Киева, разумеется, было переслано Александру Фадееву. «Каневский вариант» абсолютно не устраивал Москву, то есть Союз писателей СССР, ЦК ВЛКСМ и редакцию «Комсомольской правды». Фадееву, Михайлову и Жукову нужно было публичное, официальное и всесоюзное признание того факта, что А. П. Гайдар мертв, что он погиб героем. Только такая акция могла положить конец шестилетним молчаливым угрозам со стороны Лубянки.
Вполне вероятно, что А. Сушан вскоре после отправки письма остался без работы. Столица на его послание ответила решительным отказом, объяснив: прах всеми любимого писателя, который столько сделал для страны, должен покоиться в Москве.
Москва ни на один пункт не изменила своих планов. Министерство путей сообщения выделило обещанные два вагона. В одном, в рефрижераторе, должен был следовать гроб с телом Гайдара. В другом — официальная делегация Союза писателей СССР и близкие Аркадия Петровича.
Очень сложным оказалось составление графика движения этого двухвагонного состава на обратном пути. Вагоны должны были прицеплять и отцеплять в связи с остановками и митингами, которые планировались по пути в Москву. Здесь предполагались многочисленные варианты, о которых должны были знать диспетчерские службы на местах.
Далеко не простым был и участок пути от Киевского вокзала до Новодевичьего кладбища. Поскольку не было жесткого графика движения двухвагонного состава, невозможно было четко спрогнозировать график движения артиллерийского лафета с гробом писателя-партизана и похоронной процессии по центральным улицам Москвы в сторону Новодевичьего кладбища, второго по значению после Кремлевской стены.
С Украины в столицу нашей Родины должен был вернуться прах национального героя.
(По такому же сценарию через много лет был доставлен в Москву прах Неизвестного солдата. Только поезд заменили бронетранспортером. Останки Неизвестного солдата сегодня покоятся у Кремлевской стены.)
В назначенное сентябрьское утро 1947 года все было готово к проведению сложной церемонии. Начаться она должна была в Лепляве. Отсюда траурному кортежу надлежало проследовать на лодках в Канев.
Выбор транспорта имел свою предысторию. Леплява и Канев находятся на разных берегах Днепра. В 1941 году их соединял мост, о котором Гайдар писал в одноименном очерке. Но мост перед отступлением Красной армии был взорван и за два с лишним года после войны не восстановлен. Из Леплявы в Канев можно было попасть только на катере или весельной лодке.
В Каневе готовился большой митинг. После, уже на машинах, кортеж должен был проследовать до станции Шевченко, где стояли спецвагоны[31]. Их могли прицепить к любому поезду, который направлялся в Москву.
А в Москве в это же время готовились к заключительной части. Она должна была быть такой: встреча поезда с траурными вагонами на Киевском вокзале. Гроб с телом А. П. Гайдара, участника войны Гражданской и героя войны Отечественной, устанавливают на артиллерийский лафет. Траурное шествие через всю Москву к Новодевичьему кладбищу. Митинг с трансляцией но радио. Ружейный салют. Гроб опускают в землю на месте вечного, окончательного упокоения.


ЦК КПУ — Полтавскому обкому: «Тело А. П. Гайдара не отдавать!»
За полчаса до начала грандиозной церемонии, которая должна была пройти по территории двух братских республик Советского Союза, некий партийный клерк, пряча глаза, оповестил руководство московской писательской делегации о том, что в разработанный план торжественных мероприятий внесены небольшие поправки. Местное руководство, а конкретно Киевский обком Коммунистической партии Украины, на своем вчерашнем, ночном заседании постановил: прах А. П. Гайдара за пределы области не увозить, а «заховать» его здесь, то есть в городе Каневе.
Ночью случайно нашлось и место: на высоком приднепровском берегу, на окраине городского парка. Тут в свое время предполагалось похоронить самого Тараса Шевченко. Потом для Тараса Григорьевича нашли другое пристанище. На старом же, не использованном, теперь будет покоиться знаменитый русский писатель Аркадий Гайдар. Это станет символом великой дружбы двух народов, двух литератур.
Кстати, могила в парке уже вырыта. Место красивое. Грунт песчаный. Вам понравится. Дай бог всем нам такое же.
Делегация Союза писателей СССР испытала потрясение. Было очевидно, что решение состоялось не вчера и преследовало (говоря теперешним языком) коммерчески рекламные цели в надежде на серьезные инвестиции. Обком не мог принять такое решение самостоятельно. Это означало, что согласие оставить прах писателя А. П. Гайдара на Украине дал Первый секретарь ЦК партии Украины Никита Сергеевич Хрущев.
Чтобы пресечь инициативу Хрущева, требовалось вмешательство И. В. Сталина. Только оно не могло произойти за час-полтора. Одна из причин: Сталин работал по ночам и просыпался поздно.
А в Лепляве и Каневе уже собрались тысячи людей. Многие приехали на машинах, подводах и даже пришли пешком еще ночью. Это все учли организаторы акции по перехвату тела писателя.
Московской делегации оставалось только сообщить о случившемся Фадееву, чтобы отменить все приготовления на маршруте от Канева до Москвы и в самой Москве.


Шифровка: «Москва. КГБ СССР.
Давние агентурные сведения подтвердились.
Могила А. П. Гайдара пуста»
Московскую делегацию возглавили детские писатели Лев Кассиль и Сергей Михалков. Киевских литераторов представлял лауреат Сталинской премии Виктор Некрасов, автор знаменитого романа «В окопах Сталинграда». Он писал на русском языке.
Другие местные писатели, в том числе члены комиссии во главе с Александром Корнейчуком, от участия в церемонии воздержались. Они уже знали, что прах московского письменника будет похоронен не в Москве, а в Каневе. И были этим почему-то глубоко обижены… на Гайдара. Вероятно, каждый из них втайне надеялся сам лечь в эту могилу. А Гайдар у них этот кусок земли перехватил.
Московские писатели, Виктор Некрасов, родственники Аркадия Петровича, среди которых находились сестра, Наталья Петровна Полякова, сын Тимур, его мать, Лия Лазаревна Соломянская, а также представители спецслужб, фотографы и судмедэксперт были доставлены в Лепляву. Возле железнодорожного одноколейного полотна, рядом с будкой путевого обходчика темнел невысокий могильный холм. Над ним высился простой замшелый крест, к которому была приколочена сосновая некрашеная доска: «А. П. ГАЙДАР. Писатель и воин, пулеметчик партизанского отряда. Погиб 26 октября 1941 года».
Крест и доску установил еще в 1944 году капитан Башкиров. Было очевидно, что ни одна начальственная нога с той поры к могиле не приближалась и никакого интереса к писателю не проявляла.
Еще накануне в Лепляву стали съезжаться жители из окрестных сел. Многие ночевали в палатках, под возами или под открытым небом у костров. Леплява напоминала громадный цыганский табор. Люди хотели проводить в последний путь Гайдара. Сотни колхозников знали его лично — видели издали, слушали его рассказы, сидели за одним столом, делились хлебом, картошкой и салом. Теперь же, греясь у огня в ожидании рассвета, они обменивались воспоминаниями. Каждому было что поведать и чем удивить в своем рассказе соседа по бивуаку.
Почетные гости, а также лица неясной деловой принадлежности выстроились в заметном отдалении. Вскрытие могилы — зрелище не для слабонервных, даже если в ней покоится замечательный человек. Метрах в десяти негромко урчала полуторка — фургон с длинными, покачивающимися антеннами. С телефонами в области дело обстояло туго. Армейский фургон пригнали для оперативной связи. Такая же полуторка стояла в Каневе.
Раздалась команда. Из реденького леса вышла группа матросов. Это были речники. Все — с новенькими лопатами. Матросы бережно выдернули крест и положили его в сторонке. Потом без лишних слов вонзили заступы в землю. Грунт был легкий, песчаный, сухой. Через несколько минут на том месте, где недавно высился крест, образовалась просторная и глубокая яма. Тела Гайдара в ней не было.
Вот когда московским писателям и представителям спецслужб, которые не спускали глаз с могилы и с тех, кто стоял вокруг нее, припомнились давние сообщения, что писатель А. П. Гайдар перебежал на сторону гитлеровцев, после чего сам регулярно информировал Москву о своей мнимой гибели.
Для московской делегации отсутствие тела оказалось вторым потрясением на протяжении одного часа.
Кто-то посоветовал: «Надо копать пошире! Не может быть». Матросы начали копать шире. Картина осталась прежней. На окраине Леплявы началась форменная паника. Взвыла полуторка. На ней лихорадочно заработал передатчик, сообщая о случившемся во все руководящие инстанции — местные, то есть каневские, а также киевские и московские.


Героиня-партизанка в 1947 году пряталась от властей в заброшенном партизанском лагере
Где на самом деле похоронен Гайдар, в Лепляве мог знать только один человек — Афанасия Федоровна Степанец. Ее муж и родной брат были бойцами того же отряда, в котором состоял Аркадий Петрович. Немцы их позднее расстреляли. Сама Афанасия Федоровна за самоотверженность и помощь отряду, бойцов которого она кормила и обстирывала, была после победы награждена несколькими боевыми медалями.
Когда партизанский отряд был разбит, командование, покидая эти места, на случай своей гибели доверило женщине главную тайну…
Но вскоре после окончания войны Афанасия Федоровна была осуждена. Ее обвинили в краже колхозного хлеба, хотя вся деревня знала, что она ни в чем не виновата и ни одной горсти зерна не брала. В доме оставались малолетние дети (их было четверо!), Афанасия Федоровна опасалась, что они могут умереть с голоду и бежала из исправительного лагеря в Лепляву. Ей пригодился опыт разведчицы, но оставаться дома было нельзя. Афанасия Федоровна поселилась в старом партизанском лагере, в котором осенью 1941-го находились ее муж, родной брат и Аркадий Петрович. По ночам Афанасия Федоровна приходила домой. Варила обед и стирала. Об этом знала вся деревня. Но никто не выдал, не донес.
Когда во время раскопок обнаружилось, что могила Аркадия Петровича пуста, младший из сыновей, Витя Степанец (в 1941 году он дружил с Гайдаром, был его ординарцем), помчался в лес. Он бежал не останавливаясь несколько километров. Витя объяснил матери, что случилось. Плача от обиды и бессилия, что она должна в такой момент прятаться, женщина начертила прутиком на земле, в каком секретном месте возле насыпи покоится Аркадий Петрович.
В ночь после гибели Гайдара партизаны пришли на окраину деревни. На случай, если бы гитлеровцы задумали осквернить тело писателя, товарищи сровняли настоящую могилу с землей, а взамен, в стороне, возвели другую, фальшивую. Ее-то и раскопали матросы.
С криком: «Я знаю, я знаю, где захован Гайдар!» — Витя примчался к насыпи на окраине Леплявы. Но к этому времени молодые матросы Днепровской флотилии, все — читатели Гайдара, перепахали лопатами поляну вдоль насыпи и обнаружили тело Аркадия Петровича.
Оно хорошо сохранилось — как мощи святых в Киево-Печерской лавре, которые нетленно покоятся веками: такой там грунт и климат. С расстояния в несколько метров (ближе подойти не рискнула) сестра писателя, Наталья Петровна, узнала массивную фигуру брата, его светлые волосы и черты лица. Она подтвердила: «Да, это Аркадий».
Затем приступил к делу Абрам Розенберг — судмедэксперт из Киева… Его снабдили большой пачкой крупноформатных снимков. Все совпало. Это из официального заключения о патологоанатомическом вскрытии, произведенном Розенбергом, стало известно, что одна-единственная пуля от немецкого крупнокалиберного пулемета МГ-34 попала Аркадию Петровичу прямо в сердце, но оно оказалось такое большое, такое могучее, что и с пробитым сердцем Гайдар еще какое-то время жил и слышал, что происходило вокруг.
… Те же матросы бережно перенесли тело любимого писателя и положили его в гроб, который по днепровской воде и доставили в Канев.
А когда над свежей могилой вырос холм из цветов, прибежала потрясенная, заплаканная женщина. Она с криком бросилась на холм. Это была Дора Матвеевна Гайдар.
В Москве по злобному наущению одного человека ей сообщили, будто бы похороны состоятся днем позже. Она приехала заранее, полагая, что последнее свидание с мужем произойдет лишь на следующее утро.
Дора Матвеевна знала о предстоящей эксгумации, была готова при любых обстоятельствах увидеть мужа, прикоснуться к нему, попрощаться с ним.
Но сбылось вещее предсказание Аркадия Петровича:
— Знаешь, Дорик, когда я умру, тебя и близко к моей могиле не подпустят.
В одном Аркадий Петрович ошибся: к могильному холму подпустили.
…Только получив копию акта эксгумации, редактор «Комсомолки» Георгий Александрович Жуков выдал семье справку о «гибели военного корреспондента газеты "Комсомольская правда" Аркадия Петровича Гайдара».
После судмедэкспертизы газета решилась наконец пренебречь никем не доказанной версией и опубликовала статью В. Шумова и И. Костенко о героизме и гибели А. П. Гайдара. Случилось это через шесть лет после фактической смерти Аркадия Петровича и три года спустя после экспедиции и отчета капитана Башкирова.
На могиле А. П. Гайдара в городском парке Канева через некоторое время появился памятник. Бюст к нему изготовил самодеятельный художник, участник войны, летчик.
Так закончилась первая клеветническая кампания, затеянная против автора «Тимура» тремя бездарными и трусливыми журналистами[32]. Чтобы опровергнуть их вранье, понадобились годы и усилия сотен людей.
* * *
За 115 лет до истории с Аркадием Гайдаром поэт Александр Сергеевич Пушкин поведал трагическую историю про Сальери и Моцарта. Они сочиняли музыку.
Сальери был способным человеком, но чтобы его сочли за гения, он решил убрать «гуляку Моцарта». И — подсыпал яду. Потом Сальери все страдал: правда ли, что «гений и злодейство — две вещи несовместные»?
История показала: правда. Кто сегодня помнит про Мишу, Володю и Диму? Я тоже не хочу называть их полных имен.
А мой внук, Дмитрий Сергеевич Камов, шестнадцати лет, недавно впервые прочитал «Судьбу барабанщика». До этого внук был очень занят: велосипеды, роликовые коньки, компьютер и т. д. Дима сильно этому удивился — ему книга здорово понравилась. Он накидал мне потом множество вопросов.
Так что Гайдару и Моцарту жить еще долго.


«Благодарность» по-украински
История с перезахоронением тела А. П. Гайдара в 1947 году получила свое постыдное продолжение в 1995-м. В газетах Украины одна за другой начали появляться статьи местных националистов под общим заголовком: «Москаль Аркадий Гайдар оскверняет священную землю нашего Тараса».
Оргвывод, который предлагался: «Гайдар, геть с шевченковской земли!»
Призыв был омерзителен еще и потому, что все четверо партизан, которых Гайдар спас ценой своей жизни 26 октября 1941 года, были родом с Украины. Двое — из Черкасской области, лейтенант С. Ф. Абрамов был харьковчанином; другой лейтенант, В. И. Скрыпник, родился и вырос в городе Гайсине Винницкой области…
А приехал Гайдар на «землю Тараса», чтобы участвовать в обороне Киева.
Но атрофия совести поразила не только «украинских братьев». Когда началась тамошняя кампания: «Гайдар, геть!..», о которой с осуждением сообщали и наши центральные газеты, ни одна государственная или общественная организация в России не подняла свой голос в защиту писателя и погибшего солдата.
За А. П. Гайдара, останки которого украинские националисты могли запросто выбросить из могилы, НЕ заступились:
• Союз писателей России;
• Союз журналистов России;
• редакция газеты «Комсомольская правда»;
• Министерство культуры РФ;
• Президент России.
Ситуация вокруг праха писателя никого в Москве не возмутила. Никакой «национальной гордости великороссов» ни в чьей грудной клетке не возникло. Никто не проявил готовности взять под свою защиту и перевезти останки Гайдара с «благодарной» Украины, в бою за которую он погиб, на родную, как мы теперь видим, такую же «благодарную» российскую землю.
А ведь каждый чиновник, каждый постсоветский стряпчий в детстве читал «Тимура»!
* * *
Простите нас всех, Аркадий Петрович!

«ГАЙДАРОВЕДЫ» ПО ВЫЗОВУ
Егор Гайдар, внук Аркадия Гайдара
Через полвека клеветническая кампания повторилась. Только мотивы ее оказались посложней. И кампания была задумана похитроумнее.
* * *
Первые «взрывы оплаченного негодования» по поводу «преступлений» А. П. Гайдара стали появляться в конце 1980-х годов. В те дни решался вопрос о переходе нашей страны на рельсы рыночной экономики. Теоретическими разработками перехода занимался совсем еще молодой экономист Егор Тимурович Гайдар. Прощание со «светлым царством социализма» рушило благополучие громадного партийно-государственного аппарата, который был озабочен не только потерей «кремлевских пайков». Если бы в результате реформ «ленинская», то есть единственная правящая, партия была объявлена преступной (как это случилось после войны в Германии с национал-социалистической партией), многим недавним функционерам пришлось бы плохо. Они оказались бы вне закона не только на территории тогда еще Советского Союза, но и в любой другой стране. В бывшей царской империи в результате так называемых социальных преобразований, которые случились после 1917 года, насильственно погибли десятки миллионов людей всех сословий — от дворянских до крестьянских, а в результате «преобразований экономических» давно не хватало даже хлеба.
Чтобы помешать переходу к реформам, и была начата кампания по дискредитации Егора Гайдара. На какие деньги — догадайтесь сами. «Стенобитным орудием» для его сокрушения стала фальсифицированная солдатская биография Аркадия Петровича. Но если бы деда с такой биографией у Егора не нашлось, то пригодился бы другой дед — тихий сказочник Павел Петрович Бажов. О нем бы написали, что он всю жизнь занимался контрабандой малахита, который крал у доверчивой Хозяйки Медной горы.
Вот по какой причине в начале 1990-х годов, словно по судейскому свистку, в десятках газет и журналов, которые выходили в разных концах Советского Союза, начали появляться обличительные статьи об авторе «Школы» и «Тимура».
Садистский аспект проекта заключался в следующем. Гитлеровцы в годы войны, случалось, ловили героя-партизана. Если он молчал, на его глазах начинали терзать близких. Партизан сходил с ума или умирал от разрыва сердца.
Похожий способ истязаний давно погибшего деда на глазах внука пустили в ход противники Егора Гайдара. Отличие заключалось в одном: новейшую пытку удалось растянуть на два десятка лет.
А теперь посмотрим, как это было проделано.


Двадцатый век. Средневековье. Костры из книг
Итак, в конце 1980-х годов в разных концах Советского Союза, словно по сигналу, начали появляться статьи против Аркадия Гайдара. О чем они были, в каких преступлениях обвиняли автора «Школы», я еще расскажу. Пока только отмечу: эта лавина неизвестно откуда хлынувшего компромата ставила в тупик даже меня, человека, с биографией Аркадия Петровича немного знакомого, хотя я понимал, что вся четко организованная кампания строится на лжи.
Точно так же строились кампании против Тухачевского (о ней я читал); против Зощенко и Ахматовой; против «безродных космополитов»; против «вейсманистов-морганистов», то есть генетиков; против «врачей-вредителей» и даже против композиторов Шостаковича, Прокофьева, Мясковского и других. Все эти погромы я уже наблюдал своими глазами.
Нападкам в 1980-х годах сначала подверглась личность А. П. Гайдара. Круглосуточно не просыхающие газетчики из провинциальных изданий выражали свое возмущение тем, что Аркадий Петрович периодами много пил.
Другие собиратели сплетен о великих, ссылаясь на то, что Гайдар на Гражданской войне был контужен, писали о нем как о социально опасном сумасшедшем.
Третья категория клеветников вдруг стала находить якобы опасные мотивы в повестях и рассказах писателя. Обворовывая друг друга, они принялись печатать статейки на тему: «Не читайте детям Гайдара!»
Особенно много негодяев кривлялось по поводу педагогики Аркадия Петровича. Его обвиняли в том, что будто бы он хотел превратить всех советских детей в «маленьких солдат», лишая их тем самым «лучезарного детства». Этим даунам от журналистики не дано было понять, что Гайдар одним из первых на планете стал закладывать основы «науки выживания», правила поведения ребенка и подростка в экстремальной ситуации. Официальная педагогика России, а также других стран обратилась к разработке тех же общечеловеческих проблем только через 60–70 лет.
Понятно, что здесь должно было вмешаться Государство. Должна была сказать свое слово Власть. Она его сказала. Звали эту власть Министерство просвещения СССР. Означенное министерство разослало по всему Советскому Союзу циркуляры. Изучение биографии А. П. Гайдара, а также его книг и фильмов изымалось из всех программ — вузовских, школьных, внеклассно-кружковых и даже детсадовских. «Школу», «Судьбу барабанщика» и «Тимура» (согласно циркуляру) не возбранялось читать только новорожденным в родильных домах.
О запрете были извещены все педагогические институты и университеты, учителя-словесники всех 15 союзных республик Советского Союза. Циркуляр как бы официально подтверждал мнимую правдивость публикаций о преступлениях Аркадия Гайдара. По тому, как молниеносно и разрушительно точно все было проделано, я не исключаю мелодичного звона и завораживающего блеска пиастров из мошны некоего разбойничьего «общага».
Любопытно, что аналогичный циркуляр почти одновременно поступил из всегда неповоротливого Министерства культуры СССР. Книги А. П. Гайдара стали сгребать с библиотечных полок. А это были десятки миллионов больших томов и совсем тонких книжек. Их отвозили на свалки. И жгли!
Официальная церемония сожжения книг возникла в Европе в эпоху Средневековья как способ борьбы с религиозным инакомыслием. Книги иногда бросали в костры вместе с авторами.
Потом церемонию с не меньшей пышностью возродил в 1933 году Адольф Гитлер. Но при нем книги жгли отдельно, а людей — отдельно. Разделение оказалось вынужденным и чисто техническим: человек горел дольше.
Следом за Гитлером тем же занялся Иосиф Сталин. Чистки библиотечных фондов по специальным спискам происходили регулярно. Миллионы книг (в том числе имевших историческую и художественную ценность) летели в огонь.
Книги А. П. Гайдара первый раз сожгли дотла в 1938-м, о чем я еще расскажу.
И вот для книг Аркадия Петровича тридцать восьмой год наступил второй раз. Миллионы детских книг снова полетели в огонь, «взвились кострами» в эпоху расцвета демократии и газетно-журнального бандитизма. Такого новейшая европейская история еще не знала[33].


Как я раскрыл технологию одурачивания
Как случилось, что громадная страна (тогда еще Советский Союз) повернулась спиной к человеку, который служил ей до последнего вздоха? Ведь Аркадий Петрович не просто погиб на войне — от бомбежки, шальной пули или от голода в немецком плену (в этом пытались нас уверить иные участники антигайдаровской кампании). В последние мгновения своей жизни, о чем я рассказывал, он позаботился о спасении товарищей.
Напомню тем, кто не знает: за этот подвиг Аркадий Петрович Гайдар был представлен к званию Героя Советского Союза. С ходатайством в Президиум Верховного Совета СССР (на основе собранных мною материалов) выступили Главное политическое управление Советской армии и флота, Центральный Комитет ВЛКСМ, Союз писателей СССР, издательство «Детская литература».
Состоялось решение Секретариата ЦК КПСС. Секретариат рекомендовал отметить «высшей степенью отличия» (посмертно) двух национальных героев: выдающегося разведчика Рихарда Зорге и писателя-партизана Аркадия Гайдара, который ценой своей жизни спас товарищей.
Как получилось, что Гайдару (уже после решения Секретариата ЦК партии) Золотую Звезду заменили на «военкоматский» орден Отечественной войны, который получал каждый ветеран, история отдельная. Пока же отмечу: в конце 1980-х — начале 1990-х в работу по дискредитации А. П. Гайдара были вовлечены десятки изданий. Особенно яростно на автора «Тимура» накинулись молодежные газеты и журналы.
Мне удалось выяснить, что в процессе этой антигайдаровской кампании были опробованы давно наработанные зарубежные технологии дезинформации, в том числе технологии формирования паники.
Десять-пятнадцать лет назад многих, вероятно, удивило, что Россия обладает уникальными по образованности кадрами. Она имеет огромное количество учителей, библиотекарей, историков, литературных критиков, исследователей, которые именуют себя гайдароведами. Мы еще помним знаменитые на весь Советский Союз гайдаровские конференции в Арзамасе, в тамошнем Государственном педагогическом институте имени А. П. Гайдара. Но мало кто из специалистов встал на защиту выдающегося писателя и педагога.
Не осуждайте этих людей. Они не виноваты.
Перед нами свидетельство успешности психологической атаки, которая оказывала в первую очередь парализующее действие. Каждый из нас, читая статьи о мнимых преступлениях Гайдара в годы Гражданской войны, испытывал прежде всего оторопь. Даже понимая, что перед тобою ложь, ты зачастую не знаешь, как и чем ее можно опровергнуть.
Клеветническая кампания против Аркадия Петровича Гайдара приобрела такие масштабы, что по сути вышла за рамки цивилизации. Вместо грамотной литературной критики, исторических изысканий и открытий, продуктивной научной полемики мы получили публикации, которые не содержали ничего, кроме бредовых нагромождений фактов, не стыкующихся с документами.
В этих текстах отсутствовали две составляющие:
• общечеловеческая нравственность;
• общечеловеческая логика, разработанная еще Аристотелем.
Оба компонента до антигайдаровской кампании считались физиологически обязательными для полноценного общения «автор — читатель». Так, во всем мире считаются обязательными циферблат, стрелки часов или заменяющие их электронные символы — если вы желаете иметь представление о точном времени. В прокурорско-обличительных статьях местечковых вышинских[34] ни стрелок, ни циферблатов не было.
Сегодня я уже не стыжусь признаться: первые публикации вызывали у меня, человека далеко не слабонервного, оторопь. Я не понимал: как нужно оспаривать не только то, чего не было, но и то, чего быть не могло? А главное: как полемизировать с огромной, разрозненной, безостановочно клевещущей оравой? Только успеешь прийти в себя после «сенсации», появившейся где-нибудь в Нижнем Новгороде, как уже поступила газетная вырезка, присланная с Урала или Сибири.
Это напоминало мне одну жестокую, хулиганскую игру. В моем военном детстве, где давала себя знать безотцовщина, сговаривалась группа шпанистых мальчишек. Они выстраивали круг, срывали шапку с любого незнакомого сверстника и начинали перебрасывать ее друг другу. А владелец шапки беспомощно кидался то к одному безжалостному участнику игры, то к другому.
Понадобилось время и некоторая работа над самим собой, пока я понял, что готов к состязанию с газетно-книжной шпаной, которая тоже построила свой круг. Произошло это так.
В детстве я делал выписки. В том числе из Гайдара. В одном из ранних рассказов Аркадий Петрович наставлял: мол, если ты попал в безвыходное положение, «это еще не есть причина повесить голову, пасть духом… Нет! Смотри кругом, изобрети что-нибудь, только не теряй головы»[35].
Я изобрел. Сначала я уловил во всех публикациях некую родственность и стал раскладывать вырезки на полу. На столах они уже не помещались. Я читал их подряд по многу раз, пока не открылось: статьи тачались по одной и той же директивной колодке, как домашние тапочки без пяток.


Схема построения дезинформационных публикаций против А. П. Гайдара
1. Основу любой публикации составляла оглушительная негативная сенсация. Здесь было использовано давнее «открытие», сделанное «нацистом номер два», колченогим Йозефом Геббельсом: «Если ты врешь, то ложь должна быть колоссальна».
2. Сенсация, которая в статьях преподносилась, не имела ничего общего с реальными фактами биографии А. П. Гайдара.
3. Сенсация подавалась в качестве аксиомы и никакими документами или ссылками на свидетелей не подтверждалась. Факты, которые приводились в статьях, не имели указаний, где конкретно произошло событие. Отсутствовали и даты. Если же даты, указания местности или свидетельства приводились, они оказывались ложными.
4. Поскольку сенсация никакими документами не подтверждалась, то ее рекомендовалось, убедительности ради, включать в статьи на другие, как бы посторонние темы.
5. Для правдоподобия авторам лжесенсаций рекомендовалось сочинять сюжеты, которые имели бы сходство с эпизодами отечественной и даже зарубежной истории. Поощрялись отдаленные аналогии с фольклорно-«богатырскими» сюжетами.
6. В публикациях следовало, не стесняясь, эксплуатировать тот факт, что Гайдар (в годы Гражданской войны еще Голиков) рано стал командиром полка, то есть обладал властью и оружием.
7. По совокупности эти выступления призваны были создать собирательный образ тирана, небывалого по кровожадности.
До фантастических размеров расширялась в означенных публикациях и сфера деятельности юного Аркадия Гайдара. В статьях безвестных негодяев (многие трусливо спрятались за инициалами и псевдонимами), в книге Солоухина «Соленое озеро» указывались целые страны, будто бы покоренные лично Голиковым. Авторы приводили умопомрачительные цифры якобы собственноручно Аркашей Голиковым умерщвленных людей.
По требованию той же инструкции из одной обличительной статейки в другую перелетало словечко «геноцид». Оно обозначает целенаправленное истребление целых народов. Скажем, Гитлер мечтал истребить всех евреев и цыган. Будто бы Аркадий Голиков в 1920-е годы (пока набирал силу Гитлер!) занимался тем же самым. Только цыган и евреев (по версии лжебиографов) ему заменяли тамбовские крестьяне и сибирские хакасы.
Когда я разобрался во всем этом, мне стало понятно, кто мой личный невидимый противник. Я обнаружил, что на Земле возникла неизвестная ранее и строго засекреченная профессия: организатор массового психологического террора.


Мировая сенсация: «Скелеты русских космонавтов на Луне!»
На самом деле психотеррористы уже давно демонстрировали свои возможности, но мы в России так близко с ними столкнулись впервые. Вот образчик мозгового терроризма, который в буквальном смысле вошел в мировую историю.
В 1960-х годах шло яростное соперничество между Советским Союзом и США в освоении Луны. Советский Союз в 1966 году первым посадил на поверхность планеты-соседки станцию «Луна-9». В 1969 году астронавт Н. Армстронг первым ступил на лунный грунт. После этого американская экспедиция с триумфом вернулась домой. Полет «Аполло-11» стал невиданным достижением науки и техники Соединенных Штатов. Наша страна послать людей на Луну не смогла.
Но американцы не желали нам простить первенства в запуске спутников, победной улыбки Юрия Гагарина и автоматических луноходов. Американцы жаждали еще каким-либо способом утвердить свое превосходство.
Однажды по всем средствам массовой информации планеты (кроме Советского Союза!) прошло сообщение, будто бы американские астронавты, совершив высадку на Луне, «обнаружили там кости советских космонавтов-смертников, космонавтов-камикадзе». Это были якобы добровольцы, которых послали на соседнюю планету для… технического обслуживания наших луноходов. Однако из-за отставания советской космической науки такая экспедиция могла быть организована только в один конец…
В подтверждение авторы публикации напомнили, что точно таким же образом в начале космической эры Советский Союз отправлял в один конец межзвездного пространства… подопытных собак.
Новость о русских костях, обнаруженных на поверхности Луны, обошла тысячи газет. При этом полученные доказательства не демонстрировались якобы по этическим соображениям. Опровергнуть сообщение казалось невозможным.
Подвели мистификаторов безграмотность и полное отсутствие воображения. Американские лгуны понятия не имели, что на Земле и на Луне разные климатические условия, что перепад температур на Луне составляет почти 300 градусов — от минус 160 до плюс 120. Советские космонавты, даже если они были смертниками, не могли гулять при таких температурах в одних плавках. Им полагался бы металлический скафандр, откуда кости не могли выпасть на грунт. Скафандр — не авоська.
Похожая технология ошарашивающего вранья была запущена и во время антигайдаровской кампании.


Как Аркадий Голиков, не выходя из дома, сделался покорителем всего Кавказа
Некий господин, который трусливо спрятался за инициалы С. Р.[36], заявил в московском молодежном журнале «Собеседник»: «По словам историков, Гайдар-старший прославился тем, что, устанавливая на Кавказе советскую власть (курсив мой. — Б. К.), не щадил ни малых, ни старых». И будто бы залил кровью весь Кавказ.
Фразу, что Гайдар устанавливал советскую власть, следовало понимать так, что делал он это самочинно, как бы по собственной прихоти и уподобился славным своим предшественникам — генералам Алексею Петровичу Ермолову и Ивану Федоровичу Паскевичу.
Но стеснительный господин С. Р. (как и его американские коллеги-«луноведы») тоже плохо учился в школе и не запомнил, что такое Кавказ и где он находится. Господину С. Р. и в голову не пришло, что Кавказ — это Армения, Азербайджан, Грузия, Абхазия, Дагестан, Ингушетия и Чечня вместе взятые. Не мала ли территория для ее молниеносного покорения одним, хотя и очень даровитым полководцем?
Чего еще не знал господин С. Р.: в крупнейшем регионе Кавказа, в Азербайджане, советскую власть установили уже в ноябре 1917 года. «Гайдару-старшему» в ту славную пору было тринадцать лет. Он учился в четвертом классе Арзамасского реального училища. О своей полководческой деятельности того периода Голиков писал в дневнике: «Меня и Шнырова директор заметил, когда мы дрались на палках»[37].
Обсуждал Аркадий Голиков на страницах дневника и проблемы материально-технического снабжения: «Я сегодня, — писал он, — не был в классе, потому что нет сапог»[38].
Господин С. Р. не читал биографии Гайдара и потому не знал, что Аркадий Петрович на самом деле служил на Кавказе, но в 1920 году. Должность у него там была воистину фельдмаршальская — командир взвода. Главное сражение «фельдмаршала Голикова» — охрана высоко в горах известного Тубского перевала…


Как Аркадий Голиков с отрядом в 40 человек подавил крестьянский бунт в Томской губернии
Кандидат исторических наук, преподаватель Томского государственного университета В. Бойко сообщил в газете «Молодой ленинец» (г. Томск), что обнаружил сенсационные документы.
Бумаги свидетельствовали, что Аркадий Петрович Голиков в сентябре 1920 года командовал в Томской губернии отрядом из 10 милиционеров и 30 шахтеров. Отряд будто бы проводил карательные акции против взбунтовавшихся местных мужиков. Они восстали против грабительских поборов советской власти.
Перед нами подлог.
Во-первых, мы только что установили, вразумляя господина С. Р.: осенью 1920 года командир взвода 303-го полка А. П. Голиков охранял Тубский перевал в Кавказских горах. Значит, находиться в то же самое время в Томской губернии Голиков не мог.
Во-вторых, Аркадий Петрович Голиков был кадровый военный. Командовать странной дружиной из милиционеров и шахтеров он не мог так же, как машинист паровоза в 1920-е годы не мог одновременно быть еще и «водителем кобылы».
В-третьих, в документах, найденных В. Бойко, не расшифровано имя командира отряда. Он именуется так: «А. Голиков». Господин Бойко утверждает, что это был Аркадий Голиков.
Я же волен предполагать, что это мог быть: Антон, Александр, Арнольд, Альфред, Алан, Аким, Андриан, Азарий, Аристарх, Август, Ануфрий, Андрей, Алексей, Абрам, Афанасий, Арон, Анатолий, Артем, Артур, Афоний, Анфим, Акиндин, Антипатр и даже Аскольд Голиков.
Понятно, что Бойко нам лгал, и на этом самом месте нам бы следовало с ним проститься, по давней национальной традиции проредив ему бакенбарды (если он бакенбарды носит) или одарив пощечиной, как это полагалось делать с игроками в «пульку», если они мошенничали с картами.
Но не будем спешить. Тот же Бойко с прореженными бакенбардами нам интересен в качестве специалиста именно в области дезинформатики, то есть исторического подлога. Его публикация позволяет увидеть технологию конструирования лунно-скелетных и других «открытий».
В основе дезинформатики лежат психологические разработки, которые позволяют взвинчивать и возбуждать эмоциональную сферу читателя, одновременно подавляя способность человека анализировать и сопоставлять простейшие факты.
Вот как это проделал Бойко.
1. Мнимый историк нашел документ, где мелькнула фамилия «А. Голиков». Не имея доказательств, Бойко заявил, что это — «будущий писатель».
2. Далее публикатор привел множество фактов бесчеловечных и просто жестоких действий «будущего писателя»: «выполнял полицейские функции — арестовывал, обыскивал, допрашивал».
3. Затем Бойко дал «психо-социальную» оценку действиям А. Голикова: «будущий писатель» участвовал «в геноциде против собственного народа».
4. А вот и главный момент публикации — апогей, кульминация. Уподобясь французскому писателю Эмилю Золя, который однажды воскликнул на всю планету: «Не могу молчать!», историк Бойко тоже воскликнул на всю Томскую губернию: «Не могу не привести имена расстрелянных…» Имелись в виду несчастные, которые погибли якобы по вине «будущего писателя».
Список Бойко привел. Девять человек. Девять фамилий — с именами и отчествами. Понятно, что нынешние томичи, прочитав этот список, пили ведрами валерьянку, а заодно и водку, плакали, выбрасывали на помойку книги Аркадия Гайдара. И не заметили, а чем же господин Бойко, сибирский Эмиль Золя, а также неподкупный воспитатель высоконравственной студенческой молодежи, завершил свою сенсационную публикацию?
А завершил ее Бойко длинным, запутанным пассажем. Продраться к его смыслу было практически невозможно. По счастью, я с детства тренировал свою силу воли. А в Педагогическом институте имени А. И. Герцена в Ленинграде (ныне тоже университет!) меня научили «работать с текстами».
Я отсканировал концовку; увеличил текст во весь экран компьютера и начал вычеркивать из подозрительного пассажа бессмысленные, камуфлирующие, явно от чего-то отвлекающие слова. И вот что осталось на дне бойковского лотка.
Цитирую: «Архивные документы, впрочем, не говорят о прямом участии его (то есть «будущего писателя». — Б. К.) в преступлениях — самовольных расстрелах, пытках, грабеже».
Если выбросить из фразы еще одно жульническое словцо «о прямом участии» (поскольку Голиков в это время служил не в Сибири, а на Кавказе), то получится вот что: ни один из приведенных фактов не имел ни малейшего отношения к «будущему писателю». Бойко знал это с самого начала. Бойко дурачил читателей, в первую очередь вас, уважаемые жители Томска, вас, уважаемые студенты Томского университета. Бойко играл со всеми вами «в наперсток», с цыганской ловкостью манипулируя фактами. Бойко приписывал Аркадию Петровичу Голикову поступки (правильные или неправильные) его случайного однофамильца.
Публикация В. Бойко — мошеннический трюк университетского преподавателя, кандидата исторических наук.
Возникает вопрос: зачем, почему В. Бойко сделал свое признание? Признание было вынужденным. Клевета подобного масштаба карается законом даже на островах Океании. Если бы родня классика нашей литературы, прочитав статью, ухватила бы господина Бойко за воротник и приволокла к судье, Бойко, ссылаясь на свою приписочку, заявил бы:
— Я, как благородный человек и университетский преподаватель, честно предупредил, что будущий автор «Школы» к расстрелам был непричастен.
И просил бы проявить к нему доброту и гуманизм, которыми проникнуты произведения Аркадия Петровича Гайдара.
Чистосердечное, но спрятанное под мусором слов признание, сделанное в тексте статьи, призвано была помочь Бойко избежать приговора, ватного бушлата и казенных щей, если бы суд состоялся.
Как мы еще увидим, опасаясь тех же самых щей, точно такое же признание сделает и другой «обличитель», лауреат Государственной премии господин Солоухин, автор скандального «романа» «Соленое озеро»[39].
Это означает, что Бойко и Солоухин, живя в разных концах России, относясь к разным социальным категориям, получали инструктаж и обучались у одних и тех же мастеров по широкомасштабному одурачиванию.


Как восемнадцатилетний мальчишка заткнул за пояс Петра Великого
В газете «На смену» (Екатеринбург) появилась статья некоего А. Дуняшина, наделавшая много шума. (Обратите внимание — газета опять молодежная.)
Напомню: в 1927 году Аркадий Гайдар жил в тогдашнем Свердловске, служил фельетонистом в «Уральском рабочем». С утра Аркадий Петрович ходил и ездил по городу в поисках тем для своих публикаций. К обеду возвращался в редакцию. Диктовал машинистке фельетон или писал его набело от руки, сдавал ответственному секретарю и шел в местный архив. Там до самого закрытия он читал старые документы и газеты. После этого возвращался в редакцию или шел домой и писал до «первых петухов» повесть «Лесные братья (Давыдовщина)». Спал не более пяти часов. А иногда вовсе не спал: не хватало времени.
Именно в эту пору он подружился с молодыми сотрудниками газеты «На смену». Было им от 19 до 23 лет. Гайдару тоже было 23. Но для новых его товарищей жизнь только начиналась, а у Гайдара за плечами была сложная, драматичная биография, опыт «бывалого человека».
Аркадий Петрович рассказывал, что испытывает и как ведет себя человек на войне. Объяснял, что «помирать никому не охота» и что с давних времен существуют законы грамотного поведения человека в минуту опасности. Из этих воспоминаний родился потом цикл «рассказов старого красноармейца»: «Бомба», «Сережка Чубатов» и другие.
Новые друзья не отпускали Аркадия Петровича до поздней ночи, а потом шли провожать его в редакционное общежитие.
.. Спустя три четверти века уже новое поколение сотрудников газеты «На смену» вспомнило о Гайдаре. Именно здесь появился материал с описанием самого чудовищного преступления, якобы совершенного Аркадием Голиковым.
В статье «Кровавые ночи и "окаянные дни"» господин А. Дуняшин сообщил: «Овеянный пионерской романтикой командир полка Голиков, будущий создатель Мальчиша-Кибальчиша, приказал зарубить почти две тысячи добровольно сдавшихся белых офицеров, мотивируя (где?!. — Б. К.) тем, что в тылу перед наступлением (на кого?! — Б. К.) не должно оставаться врага».
Курсив — мой. Безграмотность — Дуняшина… и всей редакции газеты «На смену».
Здесь только единственный абзац в безответственной, бездоказательной, орфографически и стилистически невежественной статье…
Однако новость о кровавом преступлении «будущего писателя» распространилась по всему Советскому Союзу. Умопомрачительная казнь стала «гвоздем» других антигайдаровских публикаций как «неопровержимое доказательство», что Голиков был «патологический убийца, маньяк, истребитель мирных жителей». Вот характерная цепочка.
Заявление Душяшина о казни 2000 офицеров, совершенной Голиковым, подхватил и преподнес журнал «Наш современник» (1992. № 2).
Из журнала кричащий факт перекочевал в книгу «Соленое озеро». Ее автор, В. А. Солоухин, впервые с печалью, даже с сочувствием к Голикову написал: мол, вместо того, чтобы поступить по-христиански, то есть расстрелять пленных, этот Голиков по-басурмански, как нехристь и тать какой-нибудь, только и делал, что отрубал своей шашкой родные, славянские, белокурые головы.
Версия Дуняшина, производя очень сильное впечатление, рождала вопросы:
— Где происходила столь массовая казнь? В какой местности?
— К какому времени, хотя бы году, относится это событие?
— При каких обстоятельствах и почему Голикову сдались «почти» 2000 офицеров?
— Где содержались эти «почти» 2000 человек до казни? Сколько времени? Кто их кормил?
— На каком фронте готовилось грандиозное наступление?
— Почему оказалось невозможным сохранить пленным жизнь? Ведь они сами сдались и были безоружны?
— По какой причине их казнили таким средневековым способом?
— Важный хозяйственно-практический вопрос: куда Голиков дел после казни такое количество трупов? Куда сегодня приносить цветочки? Где устанавливать надгробный крест и зажигать свечи?
— И последнее: откуда пытливый исследователь Дуняшин про все это узнал? В каком архиве прочитал? У какого очевидца выспросил?
Дуняшин об истоках своей сенсации молчит. Попробуем разобраться сами.
Публикация такая лживо-скользкая, будто ее намазали вазелином. В буквальном смысле не за что ухватиться. Но Дуняшин имел неосторожность обронить: когда случилась эта кровавая история, Голиков командовал полком. Деталь очень важная.
Впервые Аркадий Петрович получил должность командира запасного полка, когда служил в 1921 году в Воронеже. Но это был глубокий тыл красных. Белые офицеры стройными колоннами по городу Воронежу верхом не ездили и даже пешком не ходили.
Командиром 58-го Нижегородского полка А. П. Голиков был назначен в том же 1921 году на Тамбовщине, во время Антоновского мятежа. Но здесь шла война крестьянская. Двум тысячам кадровых офицеров опять-таки появиться было неоткуда. А больше Голиков полком уже нигде не командовал. Не только взять в плен — увидеть в бинокль 2000 офицеров ему было негде.
Я мог бы на этом месте открыть книгу А. Плуцера-Сарно. Называется она «Большой русский мат». У меня в шкафу стоит только первый том. Все корневые слова здесь на букву «X». Первым моим желанием было выбрать из тома сотенку-другую самых спелых выражений и отправить телеграфом в газету «На смену» за счет получателя. Но, поостыв, я решил раздеть Дуняшина до конца, до «беспочтанников».
После Тамбовщины в послужном списке Аркадия Петровича значится Хакасия. Конечно, на Хакасию намекает Дуняшин, говоря о грандиозном наступлении, ради которого будто бы понадобилась средневековая казнь. Но бедняга тоже невежествен, лишен воображения, как вся банда лжегайдароведов.
В Хакасии Голиков уже не был командиром полка. Он командовал батальоном, который насчитывал 124 человека. Мы еще увидим, что и этот батальон Аркадию Петровичу пришлось разделить на мелкие отряды и разослать по разным селам. Реально у Голикова оставалось всего 40 человек.
В связи с этим у меня возникла потребность задать автору сенсации несколько дополнительных вопросов:
— Скажите, достопочтенный и всезнающий гражданин Дуняшин, на кого собирался наступать А. П. Голиков в таежной Сибири в 1922 году, когда Гражданская война повсеместно (кроме Хакасии!) закончилась?
— Какое широкомасштабное наступление можно было подготовить и провести, имея в наличии 40 бойцов, то есть взвод?
— Как такому взводу решились бы сдаться в плен «почти» 2000 человек — полк?
— И еще один вопрос, чисто технический (вдруг пригодится): сколько, по сведениям из ваших источников, понадобилось времени, чтобы отряд в 40 человек успел до начала наступления отрубить 2000 голов?
Ждать ответа бессмысленно.
Инструкция по широкомасштабным психологическим диверсиям рекомендует сочинять драматические сюжеты, имеющие сходство с реальными историческими фактами.
У тех, кто знаком с многострадальной отечественной историей, заявление, сделанное Дуняшиным, что Голиков холодным оружием казнил целый полк, вызывает только одну ассоциацию: Петр Великий, который, по словам А. С. Пушкина, «Россию поднял на дыбы».
В 1698 году царь Петр, напуганный бунтом стрельцов, решил навести ужас на всю Россию публичной, принародной казнью мятежников.
Чтобы стал понятен масштаб мероприятия, следует заметить, что работа заплечных дел мастера на самом деле очень тяжела. За границей эта профессия вообще была наследственной, чтобы молодые люди готовились к ней с детства. Знаю по «Запискам палача» Г. Сансона — главного потомственного исполнителя приговоров Парижа. Кстати, это был интеллигентный и начитанный человек, знаток музыки. В своей семье, кроме профессиональных навыков, он получил еще и хорошее воспитание. Г. Сансон без всякого смущения и неловкости вел светские и иные беседы с придворными и даже королями.
Из полезной книги Г. Сансона я вынес ясное понимание, что силы и нервы в его работе требовались недюжинные. «Иногда, — делился он своими профессиональными трудностями, — отрубить голову удается только с десятого взмаха меча».
У нас, в России, это хорошо понимал Петр Первый. К небывалой по масштабам казни он готовился долго. Согнал на Красную площадь, на Лобное место, армию и придворных. Головы стрельцам отсекались безостановочно. Для быстроты дела отсечения производились и в других местах Москвы. Тупились топоры — тяжелые, крепкого металла. Их специально изготовили в большом количестве. Пришедшие в негодность орудия тут же заменяли новыми или срочно отдавали точить. Как я выяснил, позвоночная кость очень прочна. И топоры, стукаясь о нее, быстро приходили в негодность. И что же?
Казни на Лобном месте возле Кремля и в застенках не прерывались ни днем, ни и ночью. Исполнителями приговоров стали сотни людей. Все — мужики отменного здоровья: «Богатыри — не вы!» Иные в одиночку, хвалясь своей силой, могли поднять на себе груженый воз. Так вот, ни один из них не сумел отрубить за раз более четырех-пяти голов. Многие вынужденные палачи, видя искалеченные тела и огромные лужи крови, тут же, возле эшафотов, падали в обморок. И больше для такой работы не годились.
Ужас обуял всю Россию. Стон прокатился по стране. Длилось это общенациональное несчастье три с половиной недели. И погибло на том правеже немногим более одной тысячи стрельцов.
Об этом в «Истории России с древнейших времен» пишет С. М. Соловьев[40].
Мне остается лишь добавить, что в деле отсечения голов пытливая человеческая мысль не топталась на месте. В конце XVIII века, во время Французской революции, врач и народный депутат Жозеф Гильотен изобрел гильотину — машину для отрубания головы. Сначала это великое изобретение было установлено на Гревской площади в Париже. Нож гильотины, который падал с большой высоты, весил 160 килограммов. Затем его два-три человека медленно подымали обратно воротом, как мы подымаем из колодца воду. Но даже при такой механизации профессиональные палачи успевали за день оставить без головы не более 60 человек[41].
А проворный Дуняшин приписал комбату Голикову две тысячи голов, наспех, между делом отрубленных за полчаса до начала никогда не проводившегося наступления. По Дуняшину получалось: далеко было великому государю Петру Алексеевичу Романову до восемнадцатилетнего командира батальона Аркадия Петровича Голикова. Далеко!
Между тем, статья Дуняшина в своей основе имела элементы правдоподобия, некий полуреальный каркас. Источником сенсационной публикации Дуняшина стала другая публикация. Вот она:
«На территории Ачинского уезда (Хакасии, где служил Голиков. — Б. К.)… появился кавалерийский отряд примерно в 250 сабель под командой полковника Олиферова. Отряд состоял из офицеров-колчаковцев, которые не рассчитывали на милосердие советской власти…
Олиферов имел легкие пушки… пулеметы и солидный обоз с награбленным на приисках золотом, церковной утварью, картинами старых мастеров и другими ценностями. Полковник собирался прорваться в Монголию.
План его стал известен нашему командованию… отряд Олиферова был перехвачен близ деревни Сорокиной Ачинского уезда. Колчаковцы попали под сокрушительный огонь. Многие офицеры были убиты. В том числе сам Олиферов». Остатки отряда «осели в тайге», о чем я еще расскажу.
Что любопытно в этом отрывке? Прежде всего то, что он взят из моей книги «Рывок в неведомое»[42]. А второе, что не менее ценно, отрывок помогает взглянуть на технологию вранья, которой одновременно с университетским преподавателем Бойко пользовался екатеринбургский журналист-«историк» Дуняшин.
За основу своей публикации Дуняшин взял реальный факт, но «творчески» его обогатил:
• численность офицерского отряда увеличил в восемь раз;
• намерения отряда Олиферова бежать из советской России в Монголию описал как готовность офицеров, прошедших мировую и Гражданскую войны, смиренно сложить оружие у ног восемнадцатилетнего мальчишки;
• гибель части отряда в жестоком бою, где до зубов вооруженные люди полковника Олиферова, контрразведчики, остатки «батальонов смерти», имели возможность сопротивляться и побеждать, заменил описанием массовой, кровожадной средневековой казни.
И все же самое интригующее не в этом.
Отряд в 250 сабель под командой полковника Олиферова (как следует из многочисленных документов) появился в Ачинском уезде Хакасии в феврале 1921 года (о чем сказано в той же книге «Рывок в неведомое»). Но из приказа политуправления Реввоенсовета республики видно: до 17 февраля 1921 года А. П. Голиков был слушателем Высшей стрелковой школы «Выстрел» в Москве, а уже 17 февраля «Голиков Аркадий Петрович (комбат), только что окончивший Высшую стрелковую школу "Выстрел"», был направлен «в распоряжение Центрального Комитета РКП».
Через две недели, в начале марта 1921 года, Аркадий Петрович уже командовал 23-м запасным полком в Воронеже. Насчитывал полк «4000 штыков»[43].
Иными словами, когда всего лишь двести пятьдесят (а не «почти» 2000) бывших колчаковцев во главе с полковником Олиферовым двинулись через Хакасию к монгольской границе, Аркадий Голиков находился за несколько тысяч километров от Ачинского уезда, в центре России.
До назначения в Хакасию Голикову оставалось еще более года.
Последнее. Когда М. Н. Тухачевский в 1920 году разбил в Сибири А. В. Колчака, советскому командованию сдалась вся боеспособная армия адмирала — сто двадцать тысяч человек. В Москве, когда об этом стало известно, растерялись. Там не знали, что с таким количеством пленных делать. Решали: «Расстрелять?! Посадить в концлагерь? Ждать, пока умрут с голода?» По счастью, додумались: «Отпустить по домам. Всех. Без суда и следствия».
Это было одно из самых великих по своей гуманности решений, принятых за всю историю существования советской власти. Потом она, эта власть, подобных рыцарско-мушкетерских порывов себе не позволяла.
Таким образом, отряду в 2000 белых офицеров и солдат в Ачинско-Минусинском районе в 1922 году тоже неоткуда было взяться. Люди со следами погон на гимнастерках (красные погон не носили!) после безостановочной шестилетней войны разъехались, разлетелись по домам еще в 1920 году.
Что теперь можно сказать о взбудоражившей всю Россию статье, опубликованной в газете «На смену»? Что один негодяй ее написал, а другие напечатали и перепечатали.
Но лживые публикации, осквернения памяти А. П. Гайдара продолжались. Так появился…


Могильный вор из Тольятти
Журнал «Журналист» в № 6 за 2002 год поместил статью С. Мельника из Тольятти. Означенный господин заявил: по его сведениям, А. П. Гайдар 26 октября 1941 года не был убит гитлеровцами, а добровольно сдался в плен. В доказательство автор внеочередной сенсации поведал следующую историю.
Ему в руки попали дневники одного человека, который в годы войны находился в немецком концлагере. Человек вел там записи. В тексте дневника мелькнула фамилия Гайдар.
По категоричному утверждению Мельника речь, без сомнения, шла об Аркадии Петровиче Гайдаре. О ком же еще могла идти речь в стране, которая в 1941 году насчитывала всего 200 000 000 человек? Если согласиться с версией журналиста из Тольятти, судьба писателя в этом случае складывалась следующим образом.
В октябре 1941-го Гайдар остался жив. В марте 1945-го он все еще был жив. Мало того, по записям в том же дневнике, в марте 1945 года Аркадий Петрович будто бы собирался поступить в армию генерала Власова. Того самого, который в сентябре 1941-го едва не раздавил Гайдара гусеницами танка. Лично.
«Гайдар из дневника» не просто военнопленный. В самом конце войны, когда уже была близка победа, у него возникло сильное желание начать воевать со своими, то есть стрелять по своим. Мотив столь серьезного, поворотного решения: «Хоть с голода там (то есть у Власова. — Б. К.) не сдохнешь». Я уже не говорю о том, что характер персонажа, которого нам представил Мельник, резко отличается от всего, что нам было известно об авторе «Школы» из других источников.
Но деваться некуда. Присмотримся к доводам тольяттинской версии.
Имя и отчество означенного «Гайдара из дневника» не названы. Год и место рождения, характер занятий в мирное время, обстоятельства и место пленения — тоже. Иными словами, ни одной зацепки, кроме сходства фамилий. А насчет убедительности обличений на основе одной только фамилии разговор у нас только что был.
Еще одна знакомая нам особенность новейших гайдароведческих «открытий».
Чем спорить: «Тот это Гайдар или просто однофамилец?» — расспросить бы автора дневника: «Что это был за человек? Как выглядел? Похож ли на известные портреты? Что этот Гайдар про себя рассказывал? Успел ли записаться во власовцы?» И главный вопрос: «Что же вы, уважаемый товарищ, располагая такими важными сведениями, шесть десятилетий молчали?»
В самом деле. После бесчисленных, по преимуществу лживых, ссылок на несуществующие источники наконец-то объявился живой свидетель, который все объяснит и расскажет.
Да вот привычная беда: свидетель, автор дневника, который прожил после окончания войны шестьдесят с лишним лет, вдруг взял да и умер. А пока жил, никто ни о чем, включая С. Мельника, его не спрашивал. Как писал А. С. Пушкин: «Народ любить умеет только мертвых». Но мы уже успели убедиться: тоже не всех.
Что еще примечательно у тольяттинского публикатора? Он так решительно явился на страницы журнала «Журналист» со своей двустрочной информацией, будто подарил человечеству десятитомную «Гайдаровскую энциклопедию».
А чтобы пустая, ничем не подкрепленная версия обрела убедительность, Мельник заявил: «Никаких достоверных документов, подтверждающих факт гибели писателя, не сохранилось (курсив мой. — Б. К.)».
Иными словами, документы о том, где и при каких обстоятельствах погиб писатель, совсем недавно еще имелись. Бумаги эти существовали. Но перед самым появлением статьи Мельника все до последнего листка куда-то исчезли. Что случилось с А. П. Гайдаром на войне, кроме как у Мельника, теперь узнать негде.
Но я уже рассказывал, что на протяжении шести лет, с сентября 1941 до сентября 1947 года, шло непрерывное официальное выяснение: как сложилась судьба Гайдара после падения Киева.
Документы на эту тему поступали и оседали в спецотделах Союза писателей СССР, редакции газеты «Комсомольская правда», Центрального комитета ВЛКСМ. Я уже не говорю о «деле», которое завела Лубянка.
Для тех, кто этого не знает (включая С. Мельника!), сообщаю: с 6 августа 1962 по осень 1982 года (20 лет!) я собирал свидетельства сотен людей на всей территории Советского Союза о последних 127 днях жизни Аркадия Петровича. Я храню в надежном месте две папки письменных свидетельств. А еще у меня лежит километров двадцать магнитной пленки с рассказами бывших окруженцев и бывших партизан; катушек пятьдесят фотопленки: боевые товарищи Гайдара, лагерь под Леплявой, насыпь возле будки путевого обходчика. Именно здесь Аркадий Петрович 26 октября был убит и пролежал несколько часов, пока немцы сгоняли местных жителей для его опознания. Люди Гайдара узнавали, но никто не выдал. Никто не назвал его имени.
Поэтому заявление Мельника, что документы «не сохранились», вранье. У меня все цело.
А еще существует Библиотека-музей А. П. Гайдара в Каневе. Ее директор Василий Афанасьевич Береза произвел похожую собирательскую работу независимо от меня. В библиотеке тоже все цело.
Сохранился архив издательства «Детская литература», которое считалось «Домом А. П. Гайдара».
Надеюсь, мыши не сгрызли бумаги и в хранилищах Главного разведывательного управления Генерального штаба. В 1943 году группа разведчиков под командованием старшего лейтенанта И. Гончаренко отправилась со специальным заданием под Лепляву, чтобы узнать о судьбе писателя. Имеется еще пара-тройка учреждений, где документов на эту тему хватает. Скажем, в бывшем Главном политическом управлении Советской армии и Советского флота. Так что если у Мельника возникнет желание сравнить наши с ним базы данных, — мне есть куда его послать…
А вам, уважаемый читатель, я могу предложить мой обстоятельный ответ С. Мельнику в «Журналисте» № 8 за тот же год; подборку документов в сборниках «Писатели на войне», «В редакцию не вернулся…», «Строка, оборванная пулей»; мои книги «Партизанской тропой Гайдара», «Сумка Гайдара», «Гайдар» в серии ЖЗЛ. В них также опубликованы многие документы.
В список можно включить и мою документальную повесть о последних днях А. П. Гайдара «Двое из тех четверых». Повесть из номера в номер печатала «Пионерская правда». Тираж газеты в ту пору составлял 10 000 000 (десять миллионов!) экземпляров.
А еще имеется документальный телевизионный фильм «Партизанской тропой Гайдара». Там боевые друзья рассказывают о каждом шаге Аркадия Петровича 26 октября 1941 года, стоя на том самом месте, где случилась стычка с гитлеровцами и где писателя-партизана настигла смерть. Этот фильм благополучно хранится в архивах Российского телевидения. Пленка, слава богу, не скукожилась. Ленту последнее время, кстати, показывают все чаще. Фрагменты из нее разошлись по множеству других документальных фильмов. Они включены и в ленту «Скачущий впереди», снятую телеканалом «Культура» к 100-летию со дня рождения Аркадия Петровича. Киноцитаты уже невозможно собрать и сжечь, дабы подтвердилась версия С. Мельника о полном и бесповоротном исчезновении всех свидетельств о солдатской судьбе А. П. Гайдара.
В лице господина Мельника мы имеем еще одного мистификатора «по вызову» и рыночного «наперсточника». С базаров, насколько мне известно, «наперсточников» прогнали. Многие, вероятно, от бескормицы пристроились к гайдароведению.
… Мельник попытался украсть у Гайдара последнее достояние, какое только может иметь мертвый человек: честное имя на камне и право безмятежно покоиться в земле.
«Открытие» Мельника могло иметь драматические последствия. Прах писателя-партизана мог подвергнуться скандально-унизительным действиям.
Способен ли понять С. Мельник и те, кто готовил его к этой информационной диверсии, что такого рода «игры» выходят за рамки дел земных и поступают в юрисдикцию Неба?


Помните, у Михаила Юрьевича Лермонтова (дальнего, но кровного родственника Аркадия Петровича):
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь…
Здесь тот самый случай.


Великое родство
Вернусь ненадолго к дальнему великому родству.
По отцовской линии Голиковы происходили из крестьян: пахали землю, служили по четверть века в солдатах, занимались популярным, искусным, но малоприбыльным щепным промыслом.
Мать будущего писателя, Наталья Аркадьевна Салькова, была из дворянской семьи. Первый упоминаемый в русских летописях предок ее был Захарий Сальков. Первые сведения о нем относятся к 1600 году. Жил он в городе Парфеньеве, что в Костромской губернии, и отвечал за сохранность и боеспособность городской крепости. Проявив храбрость и воинское мастерство во время осады Парфеньева, Захарий Сальков был пожалован поместьем, чуть позже ему была вручена грамота о даровании дворянского звания.
Аркадий Петрович в одном из ранних фельетонов упомянул вскользь о своем дальнем предке. Товарищи и читатели сочли это опасное заявление озорством. После 1917 года дворян в России преследовали.
Русская ветвь рода Лермонтовых вела свое начало от выходца из Шотландии Джорджа (Юрья) Лермонта, вероятно, ровесника Захария Салькова.
Не буду сейчас выстраивать всю цепочку. Представлю главный связующий узел.
Елизавета Матвеевна Лермонтова, двоюродная сестра прадеда поэта, вышла замуж за Никиту Яковлевича Баскакова.
Их дочь, Марфа Никитична, стала женой Ивана Васильевича Салькова, прадеда Натальи Аркадьевны, матери Аркадия Петровича.
В результате сложных генеалогических жизнесплетений Аркадий Петрович Голиков-Гайдар оказался внучатым племянником Михаила Юрьевича Лермонтова. Но в четвертом поколении[44].
Известно ли было Аркадию Петровичу об удивительном родстве? Никаких прямых свидетельств тому нет.
В раннем детстве Аркадий Голиков точно знал, что все мужчины в семье Сальковых выбирали военную службу, удостаивались за храбрость и верную службу России высоких наград.
Мать возила Аркадия и его сестер в Киев, к своему отцу, обедневшему дворянину и невысокого чина офицеру. Говорил ли дед старшему внуку о знатности рода Сальковых (в прошлом!), об удивительном родстве? Вряд ли. Внук тогда еще был очень мал.
Рассказывала ли мать? И это вряд ли. Она всю жизнь тяжело переживала разрыв со своим отцом из-за раннего брака «с мужиком», Петром Голиковым. Тем более что брак получился не очень-то счастливым и не слишком материально обеспеченным.
Я лично выдвигаю две равноправные, рабочие версии.
Одна — простенькая. Да, Аркаша о родстве знал. Отсюда (отчасти) любовь к поэзии, потребность читать стихи для души и со сцены. Аркадий Голиков, ученик реального училища, выступал с чтением стихов во всех учебных заведениях Арзамаса (было их там, правда, не слишком много), за что его прозвали «декламатором из реального». Естественно, что особое внимание декламатор уделял творчеству знаменитого предка.
Версия вторая. Аркадий Голиков ничего не знал о дальнем родстве. В этом случае в жизни и судьбе автора «Школы», независимо от него самого, начинают проступать удивительные детали. Они заставляют думать, что между Михаилом Юрьевичем Лермонтовым и Аркадием Петровичем Голиковым существовала не только кровная, но и кармическая связь. Судите сами.
Оба рано начали сочинять.
Оба стали офицерами.
Оба служили на Кавказе.
При разных масштабах дарования литературное творчество обоих родственников стало явлением общенациональной и многонациональной культуры.
Лермонтов прожил 27 лет.
Гайдар — 37 лет.
Оба погибли «с свинцом в груди».
Лермонтов после нелепой ссоры был застрелен на дуэли.
Голиков после нелепого конфликта едва не был застрелен своим командиром полка, а затем едва не был расстрелян по приговору военного трибунала[45].
Лермонтов погиб в 1841 году.
Голиков-Гайдар — в 1941 году.
Разница во времени — ровно сто лет.
Меня от совпадений берет оторопь. Это значит, что в отношениях между людьми не бывает ничего бесследного, даже если люди никогда не встречались и между ними пролегли века…


Газетная шпана из города Сарова
Рядом с Арзамасом, где прошли детство и юность Аркадия Гайдара, есть древний город Саров. С ним связаны два события в истории России. Тут жил великий праведник Серафим Саровский. Умирая, за 70 лет до октября 1917 года, он предсказал гибель царской семьи. Николай Второй знал, что трагедия произойдет в 1918 году.
Каково было не только упреждающее, но и мобилизующее значение этого предсказания, я объясняю во втором томе своей книги «Реальность чуда. Записки целителя», над которым сейчас работаю.
В Сарове жил и работал Андрей Дмитриевич Сахаров, который с группой великих отечественных физиков создал водородную бомбу. Эта бомба еще в 1950-е годы удержала американских «стратегов» от решения применить против нас ядерное оружие. Детище Сахарова оберегает Россию и по сей день.
В противном случае нашу страну еще в 1950-е годы ждала бы трагедия Хиросимы и Нагасаки, Югославии, а также Ирака вместе взятых. «Американская демократия» непредсказуема.
А еще выходит в Сарове газета «Старый город». В ней появилась статья И. Макарова «Из жизни Мальчиша-Кибальчиша». Творение по интонации глумливое, а по содержанию цельнокраденое. Оно состоит из раскавыченных цитат, взятых из «Соленого озера».
Это, как я уже говорил, последняя книга известного писателя Владимира Солоухина. «Соленое озеро» считается главным, якобы документально доказанным обвинением против комбата и комполка А. П. Голикова. Здесь будто бы собраны самые разящие, неопровержимые факты.
Насколько Солоухин убедителен в роли прокурора-гайдароведа, нам в скором времени предстоит разобраться…
Я бы перешагнул через статью И. Макарова в газете «Старый город», как я перешагиваю через лужи или плоские «грибы», которые оставляет коровье стадо, если бы не одна ошарашивающая деталь в этой публикации.
К статье Макарова был приложен портрет. На четверть газетной полосы. Раньше так подавали только снимки членов Политбюро.
Верхняя часть лица на портрете — широкий лоб, веселые, добрые глаза — совершенно точно принадлежала Аркадию Петровичу Гайдару. А нижняя плавно перетекала в клыкастую собачью морду.
Мало кто из читателей газеты понял, что перед ними не просто фотокомпьютерное хулиганство. Во времена Ивана Грозного собачья голова служила символом опричнины, символом власти Малюты Скуратова, который по прямому указанию Ивана Грозного занимался поголовным истреблением древних боярских семейств.
Фотомонтаж стал актом группового глумления газетных хулиганов над погибшим участником минувшей войны.
Статья и портрет не имеют никакого отношения к истории, литературе или к журналистике России. Зато они имеют прямое отношение к Уголовному кодексу РФ, в частности к статье 129 «Клевета».
Появление клеветнических статей и хулиганских коллажных рисунков возможно было только в обстановке полной юридической безнаказанности. Но безнаказанность закончилась.
Называю имена главных участников этой глумливой акции:
• текст Игоря Макарова;
• коллаж с собачьей мордой изготовлен «художником» Б. (вероятно, Борисом) Морозовым;
• подписала номер в печать Лейла Гурьянова.


Режиссер-документалист Гатаулина построила свой фильм о Гайдаре на подлогах
В недрах телерадиокомпании «Цивилизация» был сфабрикован и неоднократно показан по Первому каналу фильм об А. П. Гайдаре. Автор сценария и режиссер — Гузалия Гатаулина. Текст читает Лев Николаев.
После двух просмотров ленты я ощутил, как беден русский язык, чтобы дать полновесную оценку этому киноизделию. Ограничусь перечислением фактов.


О первоначальном замысле
Режиссер Гатаулина в интервью «Известиям» заявила, что идея сделать фильм пришла к ней самой.
А ее подельник, ведущий фильма, телеакадемик Лев Николаев уже в другом интервью сообщил, что лента заказная. И назвал заказчика.
Имя Непосредственного заказчика свидетельствует о том, что за его спиной стоит Прячущийся заказчик. Перед нами редкий случай, когда деньги пахнут. Причем тем самым.
Значит, в действительности Гатаулину наняли, арендовали для определенной цели — поддержать издыхающую, двадцатилетнюю кампанию против Голикова-Гайдара.


Изобразительный ряд
За исключением нескольких планов, где неизвестно зачем присутствует парнишка, похожий на молодого Гайдара, остальное все склеено-слеплено с помощью сканера и компьютера в полутемной монтажной.
Слеплено из чужих работ: бедной, случайной кинохроники 1920-х годов; фильмов по книгам Гайдара; новейших лент о самом Гайдаре. Например, Гатаулина, не краснея, вмонтировала в свою ленту минимум половину фильма Олега Вакуловского «Скачущий впереди». Мелькают фотографии «гайдаровских мест», позаимствованные из моих книг. И все это с бесконечными повторами.
Объяснение простое: режиссеру нечего было сказать и показать. А время для документального фильма было отпущено громадное: больше часа. Это при том, что существуют выдающиеся ленты, которые идут всего одну минуту. Но Прячущийся заказчик не мелочился.


Идея фильма
Репортеру «Известий» Гатаулина заявила:
— Просто хотелось для самой себя понять парадокс: как 14-летний подросток вершил судьбы других людей и даже целых народов России.
На манер своих «бумажных» предшественников Гатаулина пытается взвалить трагедию всей Гражданской войны в России на одного человека, на мальчишку-командира.
Но перед тем как начать лепить свой фильм из чужих обрезков, режиссер не удосужилась прочитать хотя бы полуторастраничную «Биографию» А. П. Гайдара. Гатаулина не знает ни одного конкретного факта. Единственное, что осело в ее памяти: в 14 лет Аркадий Голиков уже носил военную форму. Сделав такое «открытие», Гатаулина стала конструировать биографию Голикова по своему скромному разумению, то есть возвела будущего писателя в ранг великого полководца Александра Македонского, который в юные годы завоевал половину планеты.
Между тем, Аркадию Голикову 14 лет исполнилось в 1917 году. Еще не существовало самой Красной армии. А «вершитель судеб целых народов» учился в это время в четвертом классе Арзамасского реального училища, о чем я уже сообщал другому мошеннику — трусу С. Р. из журнала «Современник».
А. П. Голиков-Гайдар действительно был невероятно одаренным мальчиком, но все же не настолько, чтобы держать в руках судьбы миллионов людей, сидючи за изрезанной школьной партой и с тревогой думая: «Вызовут меня сейчас к доске или не вызовут?»
Когда же Аркадий Голиков вступил в Красную армию, а в 17 лет (не в 14!) достиг должности командира полка и начальника боевого района, он и тут не имел отношения к судьбам «целых народов».
Полномочиями, которыми Гатаулина наделила в фильме четырнадцатилетнего Аркашу Голикова, в Гражданскую войну в совокупности обладали четыре человека: Ленин, Троцкий, Орджоникидзе, который отвечал за политическую ситуацию на Кавказе, и позднее Сталин.
Подобной власти не было у председателя Реввоенсовета РСФСР, то есть наркома обороны, Фрунзе. Не было у гениального полководца Тухачевского. Тот и другой обязаны были только исполнять приказы.


«Документальное» наполнение фильма
В подтверждение того, что Голиков «вершил судьбы народов», Гатаулина в своем фильме сообщает, будто зимой 1923 года, служа в Хакасии, Голиков готовился устроить массовое утопление местного населения на Большом озере.
Сообщение очень интересно. Прежде всего тем, что с лета 1922 года Голиков был отстранен от командования боевым районом в Хакасии.
Далее Гатаулина сообщает, будто бы Голикова уволили из Красной армии еще в Красноярске, то есть в 1922 году. Но в любом предисловии к произведениям А. П. Гайдара можно прочесть: из Красноярска комбат Голиков уехал в Москву, в отпуск — сдавать экзамены в Академию Генерального штаба.
Но и после того, как обнаружилось, что Голиков болен, его долго никто не увольнял. Лично М. В. Фрунзе дважды продлевал ему полугодовой отпуск с полным содержанием, чтобы молодой командир имел время выздороветь и остался служить в Красной армии.
М. В. Фрунзе подписал документы об увольнении А. П. Голикова в бессрочный отпуск по состоянию здоровья только 19 апреля 1924 года.


«Секреты» режиссерской профессии
Ведущий фильма, тележурналист Лев Николаев, торжественно-бархатным голосом объявил с экрана:
— Вспоминает Анастасия Ивановна Янгулова, жительница села Сарала в Хакасии.
Звучит немолодой, но бодрый женский голос с акцентом:
— Он (видимо, Голиков. — Б. К.) расстрелял родного брата моего мужа — Ильи Прокопьевича, голову отрезал, положил вместе с руками (отрезанными! — Б. К.) в мешок кожаный и отправил родным. Дядю моего родного утопил в реке. Привяжет к шее камень и топит. Говорят (?), он утопил там 120 человек.
Рассказ потрясающий.
В нем прорывается садистский восточный «победительный» фольклор, где головы множеству людей отрезают так же легко и деловито, как режут перед ужином баранов.
Подобные ритуалы складывались веками, а то и тысячелетиями. Они возникли задолго до рождения славянских и европейских наций. Многие просуществовали до наших дней. Между тем участники антигайдаровской кампании вот уже два десятилетия пытаются приписать садизм Древнего Востока православному россиянину Аркадию Гайдару.
Были в истории человечества длинные застойные эпохи, когда обитатели земли подыхали от скуки. Одним из главных развлечений и зрелищ во многих странах сделалось неторопливое истязание живого человека.
Детей и взрослых безостановочно приносили в жертву. Казнью громадных толп отмечали праздники и торжественные даты. Свежеотрубленными головами играли в мяч.
За неимением времени и места сошлюсь на исторически близкие нам примеры.
В годы Второй мировой войны возродился самурайский ритуальный садизм. Он вошел в обиход японских медиков и японских офицеров.
В порабощенной Маньчжурии врачи ставили так называемые жесткие (без анестезии!) эксперименты на пленных. Живых людей терзали, как лягушек. Это было доказано во время послевоенных судебных процессов.
На процессах по делу японских военных преступников впервые стало известно об особо садистском ритуале: если в плен к японцам попадал американский летчик, его приглашали на офицерский пир. Пленный сидел за тем же столом, что и враги. Ему оказывали внимание и уважение, как герою. Пилота угощали изысканными блюдами и предлагали выпить ритуальную пиалу саке, японской рисовой водки… Американец не знал, что присутствует на собственных похоронах и собственных поминках одновременно.
Затем наступал главный момент церемонии.
Заокеанскому гостю делали местный наркоз. В присутствии всех гостей хирург вырезал пленному летчику печень. Считалось, что печень врага является «сосудом храбрости». Если «отхлебнуть» из этого сосуда, храбрость побежденного врага перейдет к победителю.
Каждый японский офицер получал за столом кровоточащий кусок печени и съедал его…
Высшей точкой людоедского (в буквальном смысле!) ритуала становилось вот что: американский летчик в последние мгновения жизни еще успевал увидеть: его враги на его глазах едят его же еще теплую печень.
Способны ли вы, уважаемый читатель, представить группу российских офицеров, готовых проделать то же самое, допустим, с японским браконьером, пойманным в российских территориальных водах на Дальнем Востоке?
Но это не все.
Уже в наши дни телеэкран дарит нам возможность регулярно видеть аккуратно постриженные европейские головы, умело отрезанные любителями исторических традиций и воткнутые в горячий песок. Тем, кто привычно отделяет эти головы от туловища, уже нет надобности паковать их в мешковину и отправлять родственникам по почте. Для облегчения труда нынешних мясников служит электроника. Она позволяет отсылать женам и детям не кровоточащий мешок, а только видеокассету. Это удобней и дешевле. Особенно при большом объеме работ.
* * *
Эти нравы и людоедские приемы расправы с людьми Гатаулина и Николаев, не дрогнув, приписывают комбату Аркадию Голикову. Такое условие им поставил заказчик, который, скорее всего, каждый вечер самолично отрезает голову барану, выбранному на ужин. Это одно из последних удовольствий, которое трусливый Прячущийся заказчик еще может себе позволить.


Как телеведущий Лев Николаев и режиссер Гатаулина
подсунули зрителям лжесвидетельницу
Но что бы я там ни говорил в защиту «своего Голикова», сведения были получены от здравствующей очевидицы событий Анастасии Ивановны Янгуловой. Об этом с экрана сообщил телеакадемик Лев Николаев. После чего зазвучал напористый, уверенный голос самой Анастасии Ивановны, которая обличала «будущего писателя».
С величайшим нетерпением я ждал мгновения, когда увижу лицо свидетельницы преступлений комбата Голикова. Я — историк. Точно совершенно — документалист. Как говорили еще в древности: «Гайдар мне — друг, но истина дороже!»
Владимир Солоухин жаловался в «Соленом озере»: в 1993 году он уже не нашел ни одного очевидца «в твердой памяти». Перевелись. А Гатаулина в 2004 году отыскала бодрого, активного, хорошо сохранившегося обличителя.
Но женское лицо не появилось. На экране люди непонятной классовой принадлежности куда-то спешили верхом. Кони помахивали давно не стриженными хвостами. Больше ничего.
Куда же делось женское лицо?
Догадайтесь сами, куда… А. П. Голиков служил в Хакасии в 1922 году. В 2004-м, когда был показан фильм, с момента событий минуло 82 года. Анастасия Ивановна в 1922 году была замужем. Возраст ее остался неизвестен. Но если предположить, что ей в 1922-м исполнилось всего 20 лет, значит, в 2004-м Анастасия Ивановна должна была отметить свой сто второй день рождения. А если ей было, скажем, не двадцать лет, а двадцать пять, то и сто седьмой.
Вещать в сто семь лет звучным, сильным голосом она не могла. Неизвестно, откуда был взят текст. К Гайдару он не имеет никакого отношения. Но монолог был озвучен удачно подобранной «актрисой из народа»… Такими «заслуженными артистами» из «телевизионной самодеятельности» забито большинство «документальных» сюжетов на каналах. Платят им от 1000 до 4000 рублей «за выход».
Откуда я знаю? Недавно я куда-то дозванивался и случайно попал в контору по найму артистов с улицы. Женщине на том конце провода понравился «бархат голоса моего». Она сходу пригласила меня для участия в какой-то программе и выложила все условия, пообещав накинуть тысчонку. Я мог бы получать 5000 рублей в день и забросить мою литературную работу, от которой я безумно устал.
Я отказался даже познакомиться.
Так что в качестве свидетеля злодейств, якобы совершенных А. П. Голиковым в 1922 году, в фильме Гатаулиной и Николаева в 2004 году прозвучал голос «живого трупа», которому платят от 1000 до 4000 рублей за выход, за появление «с того света».
Мадам Гатаулина, лжекинобиограф А. П. Гайдара, и телеакадемик Лев Николаев подсунули нам закадровую лжесвидетельницу.
Два человека, имеющих доступ к телевизионному экрану, позволили себе мошенничество и подлог на глазах многомиллионной аудитории.
Та же словоохотливая Янгулова заодно могла бы, вероятно, вспомнить, что была еще и свидетелем событий 1812 года. И подробно рассказать, как фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов угощал ее «барским кушаньем» — подарил большой кусок сахара.
Подлог с невидимой, закадровой сверстницей Гайдара оказался пустяком по сравнению с еще одним, уголовно наказуемым трюком.


Как «правдолюбица» Гатаулина сфабриковала
«саморазоблачение» А. П. Гайдара
Очень приятный женский голос зачитал с экрана:
«Я признавался себе самому в палате психушки, что убитые мною староверы, хакасы-табунщики и крестьяне-антоновцы окружают меня ночами (?) и не дают до конца (?) вскрыть все вены, размазать голову о стену и захлебнуться спиртом. Не дают». Курсив везде мой.
Монолог прозвучал, как отчаянный крик писателя А. П. Гайдара. Как его саморазоблачение. После подобного крика люди, как правило, стрелялись из ржавых наганов, прыгали средь зимы из окна, рванув аккуратно заклеенную раму. Или подобный крик в виде записки находили возле бездыханного тела с синюшным от принятого цианистого калия лицом.
Режиссер-документалист Гатаулина преподнесла нам эти замечательные слова как свое открытие в качестве биографа, как заключительный осиновый кол, вбитый ее женскими руками в могилу писателя. Как слова, которые якобы содержатся в дневнике А. П. Гайдара, начертанные его полушкольным почерком.
Мне выпала великая честь быть составителем и комментатором последнего Собрания сочинений Аркадия Петровича, выпущенного издательством «Детская литература» в 1979–1982 годах. Я держал в руках и пропустил через свой мозг каждое слово и каждое двоеточие в его текстах.
На правах официального биографа заявляю:
• такой записи в дневниках или письмах Аркадия Петро вича Гайдара нет;
такого текста не существует в природе;
перед нами преступление, равноценное печатанию государственных казначейских билетов на семейной кухне.
Приглядимся к этому жульническому тексту.
Аркадий Петрович никогда не употреблял слово «психушка». 8 апреля 1939 года он занес в дневник: «Вчера выписался из "Сокольников"». Или: «20 ноября 1940 года — опять санаторий "Сокольники"». Санаторий был местом, где он получал помощь, если обострялась болезнь. Гайдар был благодарен врачам, которые восстанавливали его здоровье.
К сведению Гатаулиной, циничное слово «психушка» вошло в речевой оборот недавно. После войны.
«Убитые мной староверы…» Аркадий Петрович при рождении был крещен. Никакой религиозной вражды ни к кому не испытывал. Религия в его жизни не играла абсолютно никакой роли. Лиц типа Гатаулиной он в любом состоянии настойчиво предупреждал: «Не иди против Бога».
Омерзительная идея приписать великому детскому писателю охоту на людей по религиозным мотивам родилась у режиссера-документалиста Гатаулиной, скорее всего, возле экрана телевизора, во время репортажа из какого-нибудь Косова, где сожгли очередной христианский храм XII века.
Выражение «хакасы-табунщики» родилось у Гатаулиной в силу полной исторической безграмотности. В отряде Соловьева, с которым в Хакасии воевал комбат Голиков, служили не хакасы-табунщики. Они же не могли бросить свои табуны в чистом поле или привести их в тайгу.
Соловьев набирал хакасов-охотников. Это были снайперы-самородки, способные попасть одной дробиной в глаз белки. Гатаулина таких особенностей знать не могла, но Голикову они были хорошо известны…
Наконец, последнее. Писатель-романтик Аркадий Петрович Гайдар, с пеленок воспитанный на русской поэзии и русской народной песне, не мог написать: «до конца (?!) вскрыть все (?!!) вены… размазать (?!) голову (?!!) о стену».
Правда, существует грязное выражение «размазать мозги». Но оно лишь недавно пришло из блатного сленга, из тюремной камеры. Во времена Гайдара не только литераторы, просто грамотные люди русскую речь воровским жаргоном не засоряли.
Можно только изумляться наглости ленивой, безграмотной, профессионально беспомощной киномошенницы, которая уверовала, что ей вполне по силам писать тексты от имени классика русской литературы.
Мало того, писать, фальсифицируя его биографию, превращая благородного, самоотверженного человека в безостановочного убийцу.


Тимуровцы на своем посту
В 1929 году Гайдар с семьей жил в Архангельске. Здесь Аркадий Петрович работал фельетонистом в газете «Правда Севера». В Архангельске он создал и повесть «Школа» — произведение, которое сделало его знаменитым и открыло дорогу в Москву.
В этом городе его помнят, но главным памятником писателю здесь стал Архангельский городской штаб школьников имени А. П. Гайдара, основанный в 1961 году.
Почти за полвека школу тимуровского движения, школу мужества, доброты и человечности, здесь прошли тысячи подростков. Только за последнее время в благотворительной деятельности штаба приняли участие более 4000 детей.
Тимуровцы просмотрели ленту Гатаулиной, которую специально размножили. Две (!) копии они прислали мне.
Архангельский штаб вместе со своим руководителем Владимиром Николаевичем Дурневым принял решение выступить в защиту чести и достоинства А. П. Гайдара. Штаб готовится подать в суд на создателей фильма.
По статье 129 Уголовного кодекса РФ «Клевета» за ложь, за публикацию лживых, сфабрикованных сведений в средствах массовой информации виновному положено наказание сроком до трех лет тюрьмы. При отягчающих обстоятельствах возможна конфискация имущества.
Я тоже тимуровец, только военных лет. Я присоединяюсь к решению моих архангельских товарищей.
Тимуровцы Архангельска оказались единственной общественной силой в России, которая нашла в себе решимость начать борьбу, чтобы положить конец вакханалии вокруг имени и духовного наследия Аркадия Петровича Гайдара.
* * *
Кто-то заметит:
— О планах архангельских тимуровцев было объявлено давно. Что же ребята медлят?
Ответ анекдотичен. Для подачи документов в суд требуется адрес обвиняемой. Ребята не могут его нигде раздобыть.
Гатаулина прячется от детей с гайдаровской звездочкой на груди, как В. И. Ленин прятался в шалаше под Петроградом от «ищеек самодержавия».
Но мы, тимуровцы, ее отыщем.


Телеведущий Первого канала ТВ Сергей Медведев:
мародер у могилы Аркадия Гайдара
Телекомпания «Останкино» в 2008 году подготовила и показала фильм «Гибель Гайдара».
Подробную рецензию я поместил на своем сайте http://Boris_Kamnov.ru.
Инициатором, как теперь говорят, проекта был телеведущий Сергей Медведев. Этот стареющий мальчик три недели (через своего директора) уговаривал меня принять участие в своем фильме. Я не соглашался. Решающим доводом стала фраза:
— Мы хотим сделать хорошую картину о Гайдаре. Как сделали бы в Советском Союзе.
Об Аркадии Петровиче существует обширная литература. Специально для этого фильма я рассказывал перед камерой о жизни и драме Гайдара пять часов. Я бы рассказывал и дольше — но запись шла у меня дома, у оператора кончилась пленка.
Оставляю в стороне то обстоятельство, что из моего пятичасового повествования в ленту попали только «хлебные крошки». Это означает, что исторически точная информация теледокументалисту Медведеву была не нужна. Что же стало «гвоздем» фильма «Гибель Гайдара»? Сенсации собственной, медведевской, выпечки.
Первой стало заявление о том, что знаменитая могила A. П. Гайдара в Каневе, на берегу Днепра, возле Библиотеки-музея А. П. Гайдара пуста. Будто бы тела писателя в ней нет.
Вторая сенсация: Гайдар, в которого 26 октября 1941 года с расстояния 25 метров стрелял крупнокалиберный пулемет МГ-34, не погиб. С осени 1941-го по 1943 год писатель будто бы прятался в каком-то далеком селе, где его охотно кормили, поили и всячески обслуживали молодые, безмужние украинки.
Однако самой оглушительной оказалась третья сенсация. В конце фильма, видимо, куда-то торопясь, автор и ведущий фильма Сергей Медведев наспех пробормотал, что пошутил. Байка о том, что могила Гайдара пуста и байка о том, что Аркадий Петрович половину войны просидел в каком-то погребе, являются его, Сергея Медведева, тонкой и галантной шуткой.
Народы, населяющие землю, миллионы лет заботились о покое мертвых, об уважительном к ним отношении. Только два человека решили обходиться с усопшими по своим индивидуальным правилам.
Пятница, персонаж романа Д. Дефо «Робинзон Крузо», считал, что мертвых не возбраняется есть, что это добротный, калорийный продукт питания. А Сергей Медведев полагал, что с прахом героически погибшего человека можно и пошутить, и поиграть. Если бы Медведев встретился с Пятницей, они бы могли многое делать вместе…
Существует и четвертая сенсация. Сергей Медведев оказался профессиональным мошенником. Он разработал методику обворовывания носителей уникальной информации. Как говаривал B. И. Даль: «Он из плута скроен, мошенником подбит». Но это уже отдельный разговор.


«Ваше слово, товарищ браунинг!»
Но вернемся к бумажным лгунам-биографам. Я разобрал их самые громкие и самые скандальные газетно-журнальные статьи против писателя А. П. Голикова-Гайдара. Публикации отличались тремя характерными особенностями:
• они принадлежали никому неизвестным авторам;
• не содержали ни одного достоверного факта;
• сведения, приведенные этими «физическими лицами», опровергались официальными архивными документами и свидетельствами реальных, достойных доверия людей.
Перед нами групповое, профессионально организованное информационное мошенничество федерального масштаба. По моральным, духовным и материальным последствиям его следует отнести к особо тяжким преступлениям против российской нации.
…Расскажу историю, которая случилась всего несколько лет назад. Главным ее действующим лицом стал известный писатель и правозащитник, член Комиссии по помилованию при Президенте РФ Лев Эммануилович Разгон.
Незадолго до своего девяностолетия Лев Эммануилович прочитал клеветническую статью. Она выставляла в позорящем свете очень дорогих ему, безвинно погибших людей.
Лев Эммануилович выяснил, чем занимается и где трудится автор публикации. А затем пригласил своего друга, художника Бориса Иосифовича Жутовского, на роль… секунданта.
Напомню нынешнему читателю, что секундант — общественная и временная должность. Человек дает согласие присутствовать, помогать, быть свидетелем со стороны одного из участников дуэли.
К концу XX века дуэли практически прекратились, но здесь возник небывалый случай: поединка добивался очень известный человек, который, среди прочего, готовился отметить свое девяностолетие.
Разгон привез Жутовского в Институт мировой литературы имени А. М. Горького, куда надлежало прибыть и противнику, который там трудился. С опозданием в несколько минут это и случилось.
— Вы — господин Соколов Борис Вадимович? — спросил Разгон.
— Ну? — ответил вызванный на дуэль, который служил научным сотрудником института и как бы являлся ученым.
— Я — Лев Эммануилович Разгон и хотел бы задать вам один вопрос: из каких источников вы почерпнули информацию, опубликованную в вашей книге? — И он зачитал несколько слов из нее.
— Взял в личном деле Б. в архиве КГБ на Лубянке.
— Вы — лжец! — ответил Разгон. — Там таких сведений нет. Там всего четыре листочка: два протокола допросов, смертный приговор и справка о приведении приговора в исполнение.
И Лев Эммануилович ударил лгуна Бориса Вадимовича Соколова.
Подождав еще немного, Разгон ударил второй раз. Морда была откормленная. На сторону не свернулась (о чем лично я сильно жалею), но левая щека при этом ощутимо порозовела.
Во времена горячо любимого товарища Сталина гражданин Л. Э. Разгон 17 лет трудился на лесоповале. В ту пору твердость руки у него была достаточная. Но за полвека, на протяжении которых он сменил топор на пишущую машинку, мышцы дуэлянта Разгона, к сожалению, слегка ослабли. В результате чего кости лица у господина Соколова оказались без ожидаемых механических повреждений, что досадно.
Но эхо беспистолетной дуэли прокатилось по всей новой России. Про удар девяностолетнего писателя по физиономии историка-фальсификатора в одобрительных тонах сообщила газета «Известия». Она в деликатных выражениях оценила случившееся как перспективный прецедент. В Англии прецедент, то есть случай, который может стать примером, нередко приравнивают к закону.
Льву Эммануиловичу Разгону я многим по жизни обязан. Многому у него научился. Это он впервые привел меня в Детгиз, где вышла потом моя книга «Партизанской тропой Гайдара». Пощечина клеветнику и лгуну, о которой я прочитал в «Известиях», стала для меня последним уроком моего Учителя.
…В России до 1917 года существовали строгие законы поведения. Если некая персона уличалась в мошенничестве, она становилась «нерукоподаваемой», даже если удавалось избежать суда. С замаранной персоной не здоровались. Ее не держали на службе (чтобы не бросала тень!). Позор ложился и на всю семью. От вечного бесчестья означенную персону и близких ей людей спасал только выстрел из пистолета. По давней традиции употреблялся никелированный бельгийский браунинг. Сегодня для тех же целей мог бы подойти и пистолет конструкции Николая Федоровича Макарова. Знаменитый ПМ.

«ТРЕБУЕТСЯ КИЛЛЕР. ЦЕНА ДОГОВОРНАЯ»
«Вынужденно трезвый литератор. Согласен на любую работу»
Обратимся к началу 1990-х годов, когда произошло самое скандальное событие в войне против автора «Тимура».
Организаторы кампании против Голикова-Гайдара понимали: нанятые ими «обличители» выглядят несолидно. Для продолжения активных действий им требовалась известная фамилия, литератор «на слуху», который бы годился на роль этакого «биографа в законе». От него требовалось сочинить эмоционально сильную книжку, но такого отталкивающего содержания, чтобы от Аркадия Гайдара отвернулись даже те, кто любил его произведения с детского сада. Документальная точность не требовалась. Оплата по договоренности. На проект были отпущены значительные суммы.
Предложение было сделано нескольким известным писателям. Все сильно нуждались. Многолетние сбережения испарились. Издатели за новые книги платили копейки. Если вообще что-нибудь платили. Немало литераторов с именами, у кого имелись автомашины, подрабатывали у вокзалов и рынков извозом. Но согласие изготовить книжку-пугало дал лишь один.
Так я подошел к небывалому явлению в истории отечественной словесности — к Владимиру Алексеевичу Солоухину.
Мы не были знакомы. Я изредка встречал Солоухина в Центральном доме литераторов или в Переделкине. Он, скорее всего, не знал меня даже в лицо. Но так получилось, что на несколько лет наши с ним пути-дороги пересеклись.
Я опубликовал семь книг о Голикове-Гайдаре. Перед вами — восьмая. Солоухин же выпустил только одну — «роман» «Соленое озеро». И стал за короткий срок легендарно, песенно знаменит по принципу: «Ай, Моська! Знать она сильна…» Но я не встретил ни одного человека, который бы сумел прочитать «роман» от начала до конца. Люди честно, со смущенным смешком в этом признавались. Но слышали о книге многие. Сотни людей за минувшие годы не без ехидства спрашивали меня: «А вы-то Солоухина читали? Или вы и без Солоухина знали, что творил Гайдар на Тамбовщине и в Хакасии? Только помалкивали?»
Лживые сведения, почерпнутые в «Соленом озере», вошли даже в новейший Российский энциклопедический словарь. Теперь понадобятся десятилетия, пока удастся убрать из текста словаря и людской памяти эту небывальщину — несколько абсолютно лживых строчек.
А. С. Пушкин был гений даже в том, как он определил суть русского человека: «Мы ленивы и нелюбопытны».
Когда мне начинали особенно досаждать вопросами о Солоухине, о том, как я отношусь к «Соленому озеру», я отвечал:
— Да вы хоть знаете, кто он такой, Солоухин? Вы хоть представляете, кого согласились признать главным судьей над Гайдаром?
Откуда же, действительно, он взялся?
До перестройки Владимир Алексеевич Солоухин принадлежал к литературным деятелям повышенной сытости.
Поэт из него получился плохой: его стихи и сонеты оказались без чувств — напористое, холодное, рассудочное рифмование. А проза его привлекала своей задиристостью, размашистостью и непривычной по тем временам смелостью. Солоухину как бы дозволялось больше, нежели другим литераторам. Но кто из читателей назовет сегодня имя хотя бы одного из персонажей его книг?
Занимая видные посты, Солоухин много издавался. Существовал даже особый термин: «секретарская проза». Книги литератора, члена Союза писателей, когда он становился литчиновником, прежде всего, начинали бурно издавать. Это была его главная рента. Его главное феодальное право. Не предусматривалось только «право первой ночи».
Для Солоухина главным «доходным местом» сделались переводы «с языков народов СССР». Наша литература в советские времена имела великих мастеров перевода. А параллельно с ними трудились расторопные ремесленники. Работа для них состояла в следующем.
«Носители языка» делали буквальный перевод. Назывался он «подстрочник». О его литературном уровне свидетельствует гениальная пародия: «Ко мне девушка пришел. Целоваться мне принес».
Солоухин ни одного «братского языка» не знал. Обретя подстрочник, он его либо рифмовал (получались как бы стихи), либо пересказывал своими словами. Это именовалось «художественной прозой». Предпочитал Солоухин стихи и повести «малых народов». Языковых проблем при наличии подстрочника у Владимира Алексеевича не возникало.
Распад Советского Союза подорвал «производственную базу» Солоухина-переводчика. Его собственная проза теперь мало кому была интересна. Всерьез опасаясь, что его скоро забудут (опасения оказались основательны!), Солоухин кинулся в публицистику.
Каждый литературный жанр требует серьезной подготовки. Публицистика, в частности, предполагает обширность познаний. Солоухин был человеком малообразованным. По крестьянскому своему происхождению он хорошо знал деревенский быт и отдельные эпизоды отечественной истории, связанные с судьбой русского мужика. Остальное не вызывало у него интереса.
Возник вопрос: как новичку от публицистики выплыть в громадном литературном потоке конца 1980-х — начала 1990-х годов? Как обратить на себя внимание? Ведь каждый день приносил новые сведения о недавнем прошлом, рассекреченные документы, которые тут же попадали в печать.
Солоухин не обладал обширным умом, но его отличала крестьянская сметка. Он отыскал индивидуальную щель.
Солоухин стал трудиться в сфере скандальной публицистики.
* * *
Его первым опытом в этом направлении стала книга «При свете дня» — о В. И. Ленине. Хотя к тому моменту о недавнем учителе всех трудящихся сказано было немало, Солоухин сумел произнести о нем особое — скандальное — слово. Замысел удался. Скандал возник.
Специалисты обратили внимание, что эта книга была заявлена как произведение на строго историческую тему. Но источники сенсационной информации Солоухин не указывал, что противоречило самой природе историко-литературного жанра.
А в тех случаях, когда источники удавалось найти, ученые обнаруживали, что факты и цитаты Солоухиным искажены.
Один из критиков, научный обозреватель «Литературной газеты» Олег Мороз, прямо спросил Солоухина в опубликованном интервью: как такое могло получиться?
Солоухин ответил:
— Но я ведь не научный работник, а литератор…[46]
Мы еще не раз столкнемся с этой крестьянской хитростью, когда продукты возбужденной фантазии «литератора» станут выдаваться за достоверные открытия «ученого-историка».
Книга «При свете дня» любопытна еще и тем, что помогает увидеть нравственную эволюцию автора.
О «вожде мирового пролетариата» были опубликованы тысячи работ на многих языках мира. В. И. Ленин признавался самым публикуемым и читаемым автором на планете. Солоухин задался скромным намерением сбросить фигуру Ленина «с корабля Истории». В аннотации к брошюрке говорилось: «Эта книга о происхождении, хронической болезни и трагическом финале B. И. Ленина… Эта книга о В. И. Ленине, которого автор считает разрушителем могучего Российского государства».
В предисловии Солоухин простодушно поведал, как он эмоционально, а также информационно вооружался, готовясь к столь ответственной, «всемирно-исторической» работе:
«…Я потом полистал кое-какие книги и справочники. Не с той степенью дотошности, как если бы собирался писать экономическое исследование, но все же — про запас — чтобы можно было смазать по сусалам какого-нибудь "застольного" ретивого оппонента»[47].
С такой философской и научной подготовкой недавний член парткома Союза писателей и недавний член Комитета по присуждению Ленинских премий В. А. Солоухин приступил к сокрушению фигуры «вождя революции».
…Можно свихнуться при мысли, что теоретики «первого в мире социалистического государства» всерьез полагали, что нужно уничтожить главнейшие дореволюционные сословия: царедворцев, дворян, интеллигентов, то есть писателей, инженеров, ученых, а также кадровых армейских офицеров, промышленников, купцов и даже часть «зажравшихся» крестьян.
Взамен теоретики нового социалистического государства считали нужным взять за основу общества беспородную кухарку или кухаркиного сына с нулевым слоем общей и нравственной культуры, но зато не имеющих никакой связи ни с придворными-дворянами, ни с мелкобуржуазными крестьянами.
Кухарок и кухаркиных детей (по той же «гениальной» разработке) следовало разместить не очень далеко от пайкового корыта. Постоянно глядя в сторону этого корыта, они должны были стать главной, самой надежной, «идейной» опорой советского строя.
«Идейная эволюция» В. А. Солоухина демонстрирует трагический комизм этой «философской концепции».
Чтобы только не попасть в окопы на передовой, Солоухин старательно охранял в годы войны мавзолей на Красной площади как главный символ коммунистической идеологии.
Но лишь только социалистический строй заколебался, Солоухин оказался первым, кто ударил ногой по мавзолею, освистал давно усопшего человека, идеи которого долго и калорийно, под коньячок, кормили Владимира Алексеевича.
Лет двести назад вся Европа была потрясена книгой «Записки Видока». О «Записках» писал даже А. С. Пушкин. Их автор, к тому моменту известный сыщик, рассказывал, как, предавая недавних друзей и единомышленников, он прошел славный путь от члена бандитско-криминального сообщества до начальника криминальной полиции Парижа.
«Записки Видока» и сегодня являются предметом исследования для психологов, изучающих подспудные, осознанные и неосознанные, механизмы предательства.
Надеюсь, что литературное наследие В. А. Солоухина также будет способствовать движению вперед отечественной психологической мысли…
Еще одной шумной книгой стала «Последняя ступень». Солоухин посвятил ее чекистам. Скандальность этого произведения заключалась в том, что Солоухин объявил: все чекисты были евреями. «Свеженький» лозунг «Бей жидов, спасай Россию!», полагал Солоухин, в нашей стране привлекателен в любую переломную эпоху.
Ни одно издательство печатать книги Солоухина о Ленине и чекистах на свой риск не согласилось. Их читательско-коммерческая привлекательность для широкой публики выглядела сомнительной. Автору пришлось искать богатых спонсоров, которые могли себе позволить выбросить деньги на ветер. Нашел. Однако ни славы, ни денег обе книги автору не принесли.
Заказчиков антигайдаровской кампании Солоухин устраивал. Оказался кстати и его опыт «общественного и партийного деятеля». Будучи сам еще достаточно молодым поэтом, Солоухин травил в печати «с партийных позиций» совсем еще юного Евгения Евтушенко. А затем с высот «устава партии» участвовал в травле Бориса Пастернака, удостоенного Нобелевской премии.
Кампания против Пастернака один к одному напоминала теперешнюю кампанию против Аркадия Гайдара. Великого поэта обличали люди, которые не прочитали ни одной его строчки. Пастернаку приписывали деяния и даже мысли, о которых он сам не имел ни малейшего представления.
В кампании против Пастернака, равно как и в нынешней против Гайдара, ощущалось присутствие безжалостной, беспринципной руководящей руки. Разница состояла в одном. Кампания против Пастернака началась, когда он был еще жив, и закончилась с его преждевременной, я бы добавил, насильственной смертью. Пастернак умер от рака, одна из причин возникновения которого — долговременный стресс. Поэт Владимир Солоухин как участник травли имел к смерти поэта Бориса Пастернака прямое отношение.
Антигайдаровская же кампания с противоестественной живостью не утихала шесть десятилетий спустя после гибели автора «Школы».
Сам же Владимир Алексеевич навечно вошел в анналы отечественной словесности как автор очерка об усталых глазах Никиты Сергеевича Хрущева. В глубину этих глаз поэт-партиец успел заглянуть во время праздничного застолья на даче Генерального секретаря ЦК КПСС.
…Предложение участвовать в кампании против А. П. Гайдара морально и материально оказалось кстати. Солоухина приглашали заняться знакомым делом.


В. А. Солоухин, кремлевского полка дезертир
Эту «солдатскую биографию» В. А. Солоухина мне поведал писатель Александр Михайлович Борщаговский. Солоухина призвали в армию в 1942 году. Определили в Полк специального назначения, который охранял Кремль. Считалось, что именно в Кремле неотступно находился Сталин, хотя на самом деле он жил и работал в тоннеле метро, в бункере под станцией метро «Кировская».
В кремлевскую охрану зачисляли новобранцев из самых глухих мест; отбирали на эту службу парней наименее культурных, чуждых интеллигентских «штучек»: начитанности, стремления думать и что-то обсуждать. Партийные идеологи были убеждены: именно такие неотесанные парни из глухомани более других преданы советскому строю и лично товарищу Сталину.
Жилось Солоухину за кремлевской стеной скучно, однако сытно. Волнения возникали раз в три месяца. В полк прибывала комиссия. Она формировала команды для отправки на фронт. Солоухин в холодные окопы не хотел. Однако здоровьем его природа не обидела. Зрением тоже. Здесь на недомогания или куриную слепоту жаловаться было нельзя — выгонят.
И вот что придумал Солоухин (по его же признаниям). Был для тех, кого отбирали для передовой, всего один экзамен — по стрельбе. Ставили мишень. Давали винтовку. И Солоухин как бы по неспособности попадал только в «молоко», только в край мишени, или его пули вообще нельзя было найти. И беднягу браковали. Было так несколько раз. За какие особые заслуги с подобными показателями по стрельбе Солоухина оставляли охранять Кремль, остается полузагадкой.
Солоухин потом объяснял, что делал это не из трусости, а по глубоким религиозным убеждениям. Гордился своей дружбой с патриархом и любил повторять: счастлив, что во время войны, где погибли 27 миллионов советских людей, он, Владимир Солоухин, не убил, даже не поранил ни одного гитлеровца. Это он предоставил делать другим. В том числе Аркадию Петровичу Гайдару.
Можно сойти с ума, что на роль обличителя А. П. Гайдара, который в июле 1941 года ушел добровольцем на фронт и погиб в бою, был выбран многократный, профессиональный дезертир, который использовал уникальные жульнические приемы, чтобы отсидеться за Кремлевской стеной, не попасть на передовую.
О двуличии Солоухина свидетельствует его единственное широко известное стихотворение «Мужчины»:
Во время военной кручины
В полях, в ковылях, на снегу
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины
Пути заступали врагу.
Пусть жены в ночи голосили
И пролитой крови не счесть,
Мужским достоянием были
Мужская отвага и честь.
К портрету автора песни мне остается лишь добавить последний мазок. Как сообщает писатель-фронтовик Владимир Бушин, Солоухин был осведомителем КГБ и получал за это «неусыпным трудом заработанные рубли»[48].
Заявление Владимира Бушина позволяет понять, почему Солоухина всю войну продолжали держать в охране Кремля, хотя он был для этого профессионально непригоден, и в каком учреждении Владимир Алексеевич получал разрешение на «свободу слова» в своих публикациях.


«Солоухин — клеветник!»
Первым выступлением Солоухина против А. П. Гайдара оказалась статья в «Огоньке». Называлась она «Не наливают новое вино в старые мехи». Гайдару в ней было посвящено 28 строчек. Это была статейка-проба, как бы «разведка боем». Солоухин страдал хронической трусостью и всегда проявлял осторожность.
Солоухин будто бы между делом обвинил Гайдара, тогда еще Голикова, в преступлениях, якобы совершенных в годы Гражданской войны сначала в Тамбовской губернии, а затем в Хакасии.
Единственным человеком, который по горячим следам успел выступить в защиту А. П. Гайдара, оказался Александр Михайлович Борщаговский. Его открытое письмо появилось в «Литературной газете». Автор сценария знаменитого фильма «Три тополя на Плющихе», бывший фронтовик, Борщаговский был возмущен хамским, бездоказательным тоном статьи в «Огоньке». Борщаговский первым подметил особенности «творческой» манеры Солоухина. «Когда речь идет о жизни, смерти и чести человека, — писал Борщаговский, — все доказательства Солоухин заменил словечком "говорят"».
И второе меткое наблюдение, сделанное Борщаговским: «Чем очевиднее нехватка знаний (у Солоухина о Гайдаре. — Б. К.), тем более резок тон его обличений».
Солоухин ответил Борщаговскому грубой статьей в той же «Литературке».
* * *
Когда возникла эта полемика, я был в отъезде. По возвращении я решил дать Солоухину сокрушительный отпор.
Я созвонился с редакцией, где часто печатали мои статьи о Гайдаре. Объяснил, что случилось, и выразил желание ответить Солоухину. Мне отказали. Я позвонил в другое место. В третье. Все уже читали «Огонек». Вступать с Солоухиным в спор никто не хотел. Голоса в трубке были полуиспуганные и даже злые.
Стоял разгар лета. В Москве — никого. Случайно в городе оказался поэт Евгений Аронович Долматовский. Нас познакомил бывший фронтовой кинооператор Абрам Наумович Казаков. Это он был главным оператором фильма «Сталинград». Картина в годы войны обошла экраны всего мира. Копии фильма И. В. Сталин подарил президенту США Ф. Рузвельту и премьер-министру Великобритании У. Черчиллю.
— Очень хорошо, что вы позвонили, — сказал мне Долматовский.
Ровно полвека назад, летом 1941-го, Евгений Аронович и Гайдар были в одной писательской бригаде на Юго-Западном фронте. Оба перед падением Киева отказались лететь в Москву. Оба приняли мужественное решение остаться с окруженной армией.
Гайдар с окруженцами отыскали партизанский отряд, где Аркадий Петрович погиб. Долматовский с другой группой окруженцев попал в плен, оказался в известном лагере смерти — под Уманью. С помощью товарищей по заключению Евгений Аронович бежал, чтобы сообщить в Москву, что в лагере томятся и умирают десятки тысяч командиров и бойцов. Тогда еще многие думали, что И. В. Сталин этого не знает, но когда ему сообщат — тут же придет на помощь.
Скрываясь после побега, Долматовский попал в те же самые места под Каневом, где воевал Гайдар.
«Ведь мы с Аркадием могли встретиться», — удивился Долматовский, когда прочитал мою книгу «Партизанской тропой Гайдара».
По поводу статьи в «Огоньке» Евгений Аронович сказал, что был у руководителей Союза писателей, пытался убедить их выступить в защиту Гайдара. Литературное начальство не стало этого делать, ссылаясь на то обстоятельство, что оно не располагает документами для опровержения Солоухина.
Драма Долматовского, глубоко обиженного за Гайдара, заключалась еще и в том, что Солоухин после войны был слушателем его семинара в Литературном институте имени Горького.
Поэт обнаружил у владимирского, окающего, простецки улыбающегося паренька способности. Чувства в его стихах были бедные, но словом он владел. Евгений Аронович потратил много сил, чтобы оставить Солоухина после окончания института в Москве. Долматовский даже добыл для него (это после войны-то!) отдельную комнату. Когда же Евгений Аронович, прочитав статью в «Огоньке», попытался встретиться с бывшим студентом, Солоухин заявил, что очень занят…
Из моих попыток опубликовать ответ Солоухину тоже ничего не вышло. Это походило на заговор — не против меня, а против Гайдара. Полагая, что в короткой статье всего не объяснишь, я сел и в короткий срок написал книгу. Называлась она: «Кто Вы, Аркадий Гайдар?»
Она была построена в манере катехизиса. Я цитировал какое-нибудь «обвинение» и демонстрировал его несостоятельность, показывая, как и что было на самом деле.
Я обошел редакции нескольких газет и журналов. Это были издания, которые перед каждым днем рождения Гайдара или в канун 26 октября обращались ко мне с просьбой дать «что-нибудь новенькое». Теперь меня выслушивали с мраморными лицами и отказывали — кто сразу, а кто, приличия ради, через два-три дня.
Я физически ощущал: уходит время.
Я пошел к своему другу, Игорю Михайловичу Ачильдиеву. Мы оба с ним были блокадники, учились в 241-й школе в Ленинграде и встретились через четверть века в редакции «Московского комсомольца».
В 1991 году Ачильдиев работал заместителем главного редактора газеты «Мегаполис-экспресс». Это было в ту пору одно из лучших и респектабельных общественно-политических изданий. Каждый номер «Мегаполиса» ложился на стол к президенту М. С. Горбачеву. Газета занималась политикой и экономикой. Литературные проблемы ее волновали мало. Но когда я исчерпал все возможности, то поехал к Ачильдиеву.
— Помоги, — попросил я его.
— Постараюсь, — ответил он.
Ждал я долго. Наконец Ачильдиев позвонил. Мы встретились.
— Редактор выступать против Солоухина не хочет, — сказал Ачильдиев. — «Вся пресса кричит о преступлениях Гайдара, а мы станем его защищать. Да нас смешают с кизяком». Но редактор дал понять: тут замешана большая политика. И бросил фразу: «Если бы Аркадий Гайдар вообще никогда не служил в Красной армии, его обвинили бы в чем-то другом. Скажем, в изнасиловании читательницы-пионерки».
— Но вот о чем мы условились, — продолжал Ачильдиев. — Статья сейчас не пройдет. Но ты можешь поместить открытое письмо. Это твоя личная точка зрения. Мы можем с тобой не соглашаться, но готовы признать твое мнение как специалиста. Две машинописных страницы мы дадим.
Я принес. Игорь прочитал. Сказал: «То, что надо». Половину страницы при мне вычеркнул. «Теперь полный порядок». И письмо, крошечная заметка, я таких не печатал уже лет тридцать, появилась в газете. Называлась она: «Приговор вынесен без суда». (Открытое письмо родным и близким А. П. Гайдара- Голикова.)
Я писал: «…Приведенные Солоухиным данные (о "преступлениях" А. П. Гайдара. — Б. К.), якобы полученные из первых рук, не соответствуют действительности. Солоухин не располагает ни единым документом, который он мог бы предъявить в подтверждение своей версии, о чем он, кстати, простодушно признался в статье… в "ЛГ".
Поскольку Солоухин ввел в заблуждение редакции двух центральных изданий ("Огонька" и "Литературной газеты". — Б. К.) и выступил перед многомиллионной аудиторией… как клеветник, я призываю любого члена семьи А. П. Гайдара подать на В. А. Солоухина в суд за клевету в печати».
Сам я этого сделать не мог, поскольку являлся посторонним Гайдару человеком, но я обещал родне «предоставить все необходимые документы, опровергающие лживую версию Солоухина» и заочно давал «согласие принять участие в судебном разбирательстве»[49].
Опыт такого участия у меня имелся. Одного человека после моего выступления освободили из-под стражи прямо в зале суда.
Другой моей подзащитной инкриминировали участие в «групповом ограблении». По этой статье можно было получить до семи лет. Я выступил как свидетель защиты и сообщил на заседании суда, что моя подзащитная (назову ее Тамара) — моя пациентка. За несколько дней до случившегося она была у меня на приеме в крайне болезненном состоянии. Я утверждал, что Тамара страдает тяжким недугом, нуждается не «в исправлении» за колючей проволокой, а в серьезном лечении. Я просил суд направить ее на экспертизу.
Женщина-судья спросила меня:
— Вы — врач?
— Я народный целитель и травник.
— Вы считаете себя специалистом в этом вопросе?
— Считаю. У меня на эту тему опубликована научная работа.
Судья удивленно-растерянно пожала плечами. Процесс был прерван. Двухмесячная экспертиза, проведенная в Институте судебной психиатрии имени Сербского, подтвердила мой, крайне редкий, диагноз. Тамара после полученного лечения вышла на свободу. Все предъявленные ей обвинения были сняты. Второй участник (и организатор) этого достаточно нелепого преступления получил срок.
…Какого результата я ожидал?
В «Открытом письме» я нарочно отзывался о Солоухине крайне резко (Ачильдиеву даже пришлось кое-что убрать). Во-первых, я хотел, чтобы мое письмо заметили. Во-вторых, в глубине души я рассчитывал, что Солоухин не стерпит и мне ответит.
И третьих, я надеялся, что родня А. П. Гайдара согласится подать нa обидчика в суд. Но промолчали обе стороны.
Солоухин по-хамски ответил Борщаговскому, который корил его в «Литературной газете» за безнравственность. Со стороны Борщаговского Солоухину ничего не грозило, кроме новых упреков. Но Солоухин побоялся ответить мне, потому что я обвинял его в уголовно наказуемом преступлении, которое именовалось «клеветой в печати». Достаточно было одного хамского слова в мой адрес, чтобы подать на Солоухина в суд и там объяснить смысл наших с ним разногласий. Учитывая масштабы антигайдаровской кампании, было не сложно догадаться: поданный мною иск приобрел бы размеры громкого скандала, который с газетных страниц ворвался бы и в эфир.
Но Солоухин четко понимал, кому хамить можно, а кому — опасно. Это глубокое понимание, как мы вскоре убедимся, Владимир Алексеевич пронес через всю оставшуюся жизнь: он более чем вежливо ответил мне три года спустя со страниц «Соленого озера», о чем у нас еще будет подробный разговор.


Удар! Еще удар!
Прошло немного времени, и стало очевидно, что моя крошечная публикация замечена и многими одобрена. Если еще недавно людей интересовало, не пропустил ли я статейку Солоухина в «Огоньке», то теперь множество народа подходило и молча жало мне руку. Кто-то вполголоса добавлял: «Только так с подлецами и нужно разговаривать». Было десятка полтора благодарственных звонков в редакцию. Можно было только удивляться, как в громадном потоке информации люди разглядели два моих крошечных столбца.
— Знаешь, — неожиданно позвонил Ачильдиев, — главный сказал, что не будет возражать, если ты принесешь небольшую статью. У него эта кампания против «комполка Голикова» тоже вызывает омерзение.
Статью я принес. Называлась она «Заговор против Гайдара». Материал вышел хлестким. В редакции, читая, смеялись, но слегка постригли.
В новой публикации была одна хитрость. Начали мы ее с… «Открытого письма». Мы его напечатали второй раз. Такого еще не бывало.
Из разных краев мне потом присылали городские и областные газеты с перепечаткой «Заговора». Мое негромкое выступление в защиту Аркадия Петровича прокатилось волной по Советскому Союзу. Страна тогда еще не успела рассыпаться.
Вскоре произошло другое значительное событие. «Открытое письмо» и статью «Заговор против Гайдара» я принес Артему Боровику. С недавних пор я сотрудничал с газетой «Совершенно секретно». У меня появился на ее страницах ряд серьезных публикаций.
Артем удивленно хмыкнул, когда увидел мои крошечные заметки о Гайдаре. Мне в «Совершенно секретно» он каждый раз отдавал по две, а то и по три полосы.
Полемизировать с Солоухиным Боровик тоже не захотел. «Много чести для него!», — обронил он. Предвидя возможность такого поворота, я припас сюжет, от которого, надеялся, Артем не откажется. И не ошибся.
В газете «Совершенно секретно» № 2 за 1992 год, на трех полосах с большим портретом Аркадия Петровича вышла моя статья: «Гайдар: остался в окружении, чтобы…»
Это была уже известная вам, уважаемый читатель, совершенно дикая история о том, как Гайдар шел с боями по немецким тылам, воевал и погиб в партизанском отряде, а в Москве в это время его считали изменником Родины.
Статья о героизме Гайдара в дни Отечественной войны, о трагизме его посмертной судьбы прозвучала диссонансом потоку лжи, которую печатали другие издания.
Тираж у газеты «Совершенно секретно» был 2 700 000 экземпляров. Это было одно из самых читаемых изданий. Статью перепечатали русскоязычные газеты и журналы в США и Израиле.
Там, среди наших соотечественников, тоже шел спор: «Кто же Вы, Аркадий Гайдар?»
Так складывалась ситуация перед тем, как Владимир Солоухин приступил к написанию «романа» «Соленое озеро».


Психическая атака на читателя
Документальную книгу о Гайдаре взялся сочинять человек, который:
• никогда в жизни не работал в архивах (Солоухин сообщил об этом в «Литературной газете»);
• у которого не было под руками ни одного свежего, прежде неизвестного документа о службе А. П. Голикова-Гайдара в Красной армии.
Что в подобной ситуации предпринял бы любой квалифицированный литератор? Сел бы в солидной библиотеке за изучение литературы, начал бы параллельно трудиться в архивах. Других путей просто не существует.
Но Солоухин нашел. Он стал подбирать средства психологического воздействия на читателя без… конкретного исторического материала.
Прежде всего, он обозначил место комбата и командира полка войск ЧОН А. П. Голикова в историческом процессе. В аннотации к «Соленому озеру» написано, что это произведение является продолжением его книги о В. И. Ленине. «Какая здесь может быть связь?» — удивится читатель. Оказывается, Ленин разработал теоретические основы разрушения России, а Голиков стал исполнителем. У Солоухина ненавязчиво получалось: революцию в нашей стране сделали два человека: В. И. Ульянов-Ленин и А. П. Голиков-Гайдар.
Затем Солоухин занялся демонизацией личности Голикова. Солоухин стал несоразмерно завышать реальные масштабы деятельности мальчишки-командира. Для этого он пустил в ход словечко «геноцид».
Словечком ранее воспользовались «историк» Бойко и другие участники кампании. Оно вошло в активный обиход лжегайдароведов по подсказке инструкторов. Но в газетной статье словечко «геноцид» можно было подпустить без комментариев. А в толстом «романе», который планировал сочинить Солоухин, оно требовало объяснений: «Откуда же у мальчишки еще школьного возраста взялись такая жестокость и противоестественная кровожадность?»
И Солоухин объяснение нашел: «Голиков был псих».
С точки зрения целей, которые стояли перед Солоухиным, это была почти гениальная находка. Ведь многие помнили, что Аркадий Петрович возвратился с войны больным человеком, что из-за болезни его демобилизовали, прервав небывалую в истории российской армии карьеру.
Заявление о том, что Голиков был сумасшедшим, снимало любые вопросы, которые могли возникнуть у читателя. Если бы кто усомнился в правдивости описаний кровавых оргий, массовых расстрелов, пыток, утоплений, которыми Солоухин собирался оснастить «Соленое озеро», такому «Фоме неверующему» возмущенно ответили бы: «Ну, о чем ты говоришь? Нормальный человек такого, конечно, совершить не мог…»
Действительно, чего можно требовать от психически больного человека?


А. П. Голиков-Гайдар. История здоровья
На самом деле Аркадий Петрович принадлежал к категории русских, никогда не болеющих богатырей.
В школьном дневнике Аркадия Голикова мы лишь однажды встречаем упоминание о том, что он болел корью. Еще одно упоминание мы находим в его последнем письме к Доре Матвеевне, присланном с передовой осенью 1941 года.
«Личных новостей нет, — сообщал Аркадий Петрович. — На днях валялся в окопах, простудился, вскочила температура, я сожрал пять штук таблеток, голова загудела, и сразу выздоровел»[50].
О том, какой физической силой обладал Гайдар, можно прочитать в воспоминаниях К. Г. Паустовского. Они шли вдвоем но Массандре, увидели, что «в саду вырвало кран из водопроводной трубы, проведенной для поливки сада. Сильная струя била прямо в кусты роз и сирени… и вот-вот могла уничтожить весь сад… Гайдар подбежал к трубе, примерился и зажал трубу ладонью. Поток воды остановился. По лицу Гайдара я видел, что он сдерживает мощное давление воды из последних сил, что ему невыносимо больно… Но трубу не отпустил, пока не нашли кран и не перекрыли воду…»[51]
Пойдите, уважаемый читатель, к себе в ванную комнату. Включите там воду, попытайтесь остановить бьющую из крана струю ладонью, а потом напишите мне, что у вас получилось. У Аркадия Петровича получилось. Только в саду был не домашний кран, а толстая труба.
Я знал несколько человек, которых Гайдар на Юго-Западном фронте и потом в окружении нес на себе. Одного он вынес под огнем с поля боя. Это был старший лейтенант И. Н. Прудников, о котором я рассказывал. В 1960-е годы я с Прудниковым дружил.
Физическая мощь Аркадия Петровича поражала его боевых товарищей. В окружении, в партизанском отряде, когда другие падали без сил от усталости и голода, Аркадий Петрович, такой же голодный, подымался и уходил выяснять обстановку или добыть что-нибудь съестное. Прежде всего — для других. Об этом подробно рассказано в моих книгах «Партизанской тропой Гайдара» и «Сумка Гайдара».
Как видим, физическими недугами Аркадий Петрович не страдал.

ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ В. А. СОЛОУХИНА
В России самых умных и честных людей
всегда объявляли сумасшедшими
Без малого два столетия назад появилась на свет комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Очень молодой, европейски просвещенный, влюбленно-пылкий Чацкий показался неудобно-колким тогдашней московской лениво-невежественной элите. Было непонятно, что с этим Чацким делать, как с ним себя вести. Но выход вскоре нашли.
А вы заметили, что он
В уме серьезно поврежден? —
обронил в комедии болтун Загорецкий. И абсолютно здоровый Чацкий в самый короткий срок был объявлен по всей Москве сумасшедшим.
Личность и судьба Александра Андреевича Чацкого имела живого прототипа — Петра Яковлевича Чаадаева. Это был умнейший человек передовых взглядов. С ним дружил Александр Сергеевич Пушкин. Но с самых давних времен обвинение в безумии признавалось удобным для борьбы с неудобными лицами. Оно позволяло обвинить человека в чем угодно — от изнасилования грудных младенцев до каннибализма.
Учась в Литературном институте, Солоухин, вероятно, «проходил» там по русской литературе творчество Грибоедова, запомнил болтуна и лгуна Загорецкого и… позднее поступил почти так же.
Солоухин много раз выдвигал нелепые обвинения против «чоновца» Голикова. Когда же от него требовали доказательства, пускал в ход свою находку: «Он (А. П. Голиков. — Б. К.) — убийца-псих…»
Заявление было хлестким, ошарашивающим собеседника. Да вот беда: оно тоже требовало документальных обоснований. И В. А. Солоухин к этому требованию находчиво подготовился.
В качестве самого веского довода в пользу своих обвинений он приводил только одну фразу. Вот она: «Воспоминания Б. Г. Закса подтверждают это (курсив мой. — Б. К.)».[52]
Кто такой Закс, Солоухин тоже объяснил одной фразой: Борис Германович работал в журнале «Новый мир» у А. Т. Твардовского. Когда-то дружил с Гайдаром. И больше никакой информации для обоснования сокрушающе сенсационного диагноза. Между тем для вынесения или опровержения подобного врачебного вердикта в наши дни Институту судебной психиатрии имени Сербского порою требуется несколько месяцев.
Обвинение в том, что Голиков был психически болен, звучит у Солоухина патетически и безапелляционно. Но еще Александр Михайлович Борщаговский обратил внимание: чем меньше у Солоухина фактов, тем оглушительней его громокипящий голос. А в данном конкретном случае Солоухиным руководил еще и мошеннический расчет. Ему требовалось уйти от подробного ответа на два щекотливых вопроса:
— Какие факты, будто бы сообщенные Заксом, свидетельствовали, что Голиков — «убийца-маньяк»?
— А главное: где Закс напечатал свои воспоминания, чтобы любой из нас мог сам с ними ознакомиться?
Об этом Солоухин промолчал. Краткость — она ведь не только «сестра таланта». Она в отдельных случаях еще и «лучший друг фальсификатора».


Брат мой — враг мой
…Я был знаком с Борисом Германовичем Заксом более 30 лет. Чтобы не уводить повествование далеко в сторону, сообщу лишь одну подробность. Последний раз мы виделись в 1972 году. Борис Германович пригласил меня к себе. Он жил на тогдашней улице Чкалова (ныне — Земляной Вал). Как я теперь догадываюсь, Закс уже готовился к отъезду за рубеж.
Не сообщая о своих намерениях покинуть страну, Закс преподнес мне в подарок самодельную тетрадку с рукописными воспоминаниями о Гайдаре. На обложке: «Борису Николаевичу Камову — лучшему знатоку А. П. Гайдара с правом опубликования после моей смерти. Борис Закс».
Публиковать на самом деле было нечего — не только после смерти, но и при жизни. Тетрадка содержала столь мелкие и малозначащие подробности, что и в ту пору я был изумлен странностью и пустотой микромемуаров. Теперь я понимаю: Закс желал оставить после себя на родине что-то значительное. А извлечь из памяти и рассказать было нечего.
Вспомнил же я про тетрадку, чтобы стало очевидно: в вопросах освещения жизни Гайдара мемуарист считался с моим мнением. В разговоре, который я сейчас поведу, я постараюсь быть достойным этой авторитетной оценки.


Воспоминания 1946 года
Закс и Гайдар познакомились в 1932 году в Хабаровске, в редакции газеты «Тихоокеанская звезда». Закс был на четыре года моложе Аркадия Петровича. Но между ними пролегла целая эпоха: Гайдар прошел Гражданскую войну.
Закс начинал как художник-график, но его способности и изобразительном искусстве оказались скромными. Будущий мемуарист обратился к текстовой журналистике. Однако и в этом жанре Борис Германович не блеснул чем-либо заметным — кроме двух публикаций, о которых сейчас пойдет речь.
Гайдара и Закса тогда, в 1932 году, поселили в одной комнате общежития. Дружба продолжилась в Москве, куда позднее оба переехали.
Об отношении Аркадия Петровича к младшему товарищу свидетельствует подарок. В 1936 году Гайдар преподнес бывшему соседу потертую тетрадь на 48 листов. «Боре Заксу, — надписал Гайдар, — черновик моей любимой книги…» Речь шла о «Голубой чашке».
В 1946 году Борис Германович опубликовал в журнале «Знамя» свои воспоминания — точные и скупые. Они передавали обаяние и сложность личности Аркадия Петровича.


«В характере Гайдара, человека необычайно чистого и светлого… было немало странного, не укладывающегося в обычные рамки… — писал Закс. — При этом он был человеком с удивительно здоровым духом: чистым, по-детски непосредственным».
* * *
О повести «Школа»: «…такой искренней и правдивой, трогающей душу книги мне читать не приходилось».
* * *
«Втроем с Титовым (сотрудником той же редакции. — Б. К.) мы очень дружно жили в нашей комнатке. Дружно, но в бесконечных спорах… Зачинщиком и самым задорным спорщиком был, конечно, Гайдар… О чем только мы ни спорили! О литературе, об искусстве больше всего».
* * *
«Но бывали у него (Гайдара. — Б. К.) и болезненные периоды, тяжелое наследие контузии, которую он получил на Гражданской войне.
Его моральная и душевная цельность в светлые периоды не страдали от этого. Болезнь лишь косвенно сказывалась на его работе, сокращая время, которым он располагал для труда».
* * *
«Обо всем этом я вспомнил лишь для того, чтобы понятнее стал огромный подвиг души, который Гайдар совершил в эту пору. Именно в стенах больницы была вчерне написана почти целиком «Военная тайна»[53].


Так Б. Г. Закс отзывался о Гайдаре в 1946 году.


Мемуарист из Джерси-сити
Об отъезде Бориса Германовича в Америку я узнал с большим опозданием. Насколько я теперь могу судить, жилось ему в этой стране скучно. Досуг он заполнял тем, что следил за книгами и журналами, которые выходили в России. Время от времени Закс писал коротенькие, полураздраженные «литературные заметки» и посылал в Европу, в Париж, в русскоязычный альманах «Минувшее»… Одно полусердитое письмецо на нескольких страницах Закс посвятил А. П. Гайдару. Для удобства нашего разговора назовем это послание так: «Американские мемуары».
В далекой Америке у Закса возникла потребность заявить человечеству нечто значительное, даже эпохальное. Но ничего особенного ему в голову не пришло.
Проработав много лет бок о бок с величайшим поэтом XX века — Александром Твардовским, перевидав за редакционным столом «Нового мира» крупнейших литераторов — от Михаила Шолохова до Александра Солженицына, Закс как бытописатель не заинтересовался ни одним из них. Зато Борис Германович воспользовался пустяковым поводом — письмом одного литературоведа, чтобы заново поведать Старому и Новому Свету, что он, эмигрант из России, был когда-то близко знаком с самим Аркадием Гайдаром. А Гайдара знал весь Советский Союз. Его книги начинали читать еще в детском саду. Те же произведения были переведены на множество языков, включая английский.


Первая большая ложь Бориса Закса:
«Гайдар одобрял 37-й год»
Закс написал уже в Америке: «Как Гайдар относился к тому, что принято объединять словом "37 год"? Неясно. Я никогда не слыхал от него ни единого словечка осуждения или сомнения…»[54].
Это заявление было начертано шариковой ручкой в 1987 году в США и год спустя опубликовано во Франции. Вероятно, мемуарист надеялся, что в России его «сенсацию» не прочтут.
Трагикомизм заявления состоял еще и в том, что это я от Закса в конце 1950-х впервые услышал, что Большой террор не раз кружил над головой самого Аркадия Гайдара.


История первая. Приезд Титова
(рассказана Б. Г. Заксом)
Я уже писал, что Гайдар и Закс познакомились в 1932 году в Хабаровске. Оказавшись в Москве, изредка встречались.
В 1936 году из Хабаровска к ним приехал товарищ по газете и по общежитию Елпидифор Титов. Он сообщил, что большая часть сотрудников «Тихоокеанской звезды» во главе с главным редактором Иосифом Шацким арестована.
Гайдар и Закс приняли Титова как очень близкого человека. Но Титов, надо полагать, рассчитывал не только на моральную поддержку. В провинциальной глуши каждый столичный житель выглядит влиятельной фигурой. Но чем в разгар осатанелой ежовщины два нечиновных москвича могли помочь друзьям, арестованным в Хабаровске?
Гостил Титов недолго. Очень длинной была дорога. Пассажирские самолеты в Хабаровск еще не летали. Титова могли хватиться. И хватились.
Как только он вернулся из столицы — его тут же арестовали. Закса и Гайдара известили об этом письмом. Мол, ваш недавний гость по возвращении захворал, его поместили в больницу. Позднее стало известно: Титова обвинили в шпионаже в пользу Японии. Дело в том, что Елпидифор Титов до заведывания иностранным отделом в «Тихоокеанской звезде» был нашим разведчиком-нелегалом в странах Востока. Он (по словам Закса) знал в совершенстве японский, китайский, монгольский и даже тунгусский языки.
Закс рассказывал мне, в какой тревоге они с Гайдаром жили долгие месяцы в Москве.
Хотя карательная машина еще только набирала обороты, уже было известно: арест одного человека нередко влек за собой аресты окружающих. Скрыть свою поездку в Москву Титову было невозможно. Судьба московских друзей зависела от того, скажет ли Титов, к кому он ездил. Судя по всему, Титов не сказал. Это спасло обоих — Гайдара и Закса.
Реабилитировали Титова посмертно. Я узнал об этом в Хабаровске в 1966 году.


История вторая. Исчезновение Лоскутова
(рассказана В. С. и Р. И. Фраерманами)
Много лет в квартире Рувима Исаевича Фраермана собирался литературный кружок. В шутку его прозвали «Конотоп». В кружок входили: Аркадий Гайдар; Михаил Лоскутов, мастер блестящих рассказов и очерков о людях уникальной профессии; Александр Роскин, биограф А. П. Чехова, автор сенсационной книги об академике Н. И. Вавилове; вошедший в славу Константин Паустовский. Изредка на заседаниях появлялся редактор журнал «Пионер» Вениамин Ивантер и руководитель Союза писателей Александр Фадеев. Проездом из Ленинграда только в этом доме всегда проводил вечера всемирно известный историк Евгений Тарле, автор книги о Наполеоне.
В одно страшное утро, после заседания «Конотопа», прибежала жена Лоскутова, чтобы сообщить: ее мужа на рассвете арестовали.
Гайдар в тот же день отправился в Союз писателей, к Фадееву. Аркадий Петрович просил заступиться за Лоскутова. В литературных кругах уже знали: на арест того или иного писателя требовалось согласие Фадеева. Судьба писателя, увезенного ночью, часто зависела от небольшой формальности: человека арестовали до того, как Фадеев дал согласие, или после. Если до — еще можно было на что-то надеяться. Фадеев еще мог отбить арестованного от НКВД. Если после — надежд не оставалось никаких.
Сегодня уже никто не расскажет, что ответил Фадеев, когда к нему пришел Гайдар. Со слов Рувима Исаевича я знаю: началось тягостное ожидание: «Чем заступничество закончится? И кто следующий?»…
У Фраерманов были основания опасаться ареста больше других: ведь «Конотопы» проходили у них дома.
Неизвестно, что в этой ситуации предпринял Фадеев. Лоскутов не вернулся, но из членов кружка больше никого не тронули. Лоскутова оправдали только после смерти Сталина.


История третья. Расстрел Тухачевского
Летом 1937 года радио и газеты сообщили об аресте маршала М. Н. Тухачевского и большой группы высших командиров Красной армии. Гайдар имел основание считать, что является выдвиженцем и сослуживцем маршала. В личном деле А. П. Голикова, которое хранилось в управлении кадров наркомата обороны, лежало несколько документов с размашистой подписью Тухачевского.
…По счастью, пронесло.
В пору, когда люди из вынужденной предосторожности уничтожали документы, в которых упоминались мнимые враги народа, в дневнике у Аркадия Петровича появилась запись: «Помню Тухачевского. В Моршанске он принимал парад. А я командовал». Официальным заявлениям, что великий полководец изменил Родине, Гайдар не поверил. И запись в дневнике о своем прямом сотрудничестве с опальным маршалом уничтожать не стал[55].


История четвертая. Арест и гибель Полякова
(рассказана Н. П. Голиковой-Поляковой)
М. Н. Тухачевский был расстрелян сразу после вынесения приговора. По одной из версий, это произошло в самом центре Москвы, во дворе Дома Союзов, где проходил судебный процесс с участием «свидетелей обвинения»: маршалов С. М. Буденного, В. К. Блюхера и А. И. Егорова. Маршал Буденный возглавлял эту группу «военных деятелей». И. В. Сталин сильно опасался, что обреченного маршала по дороге к месту казни попытаются перехватить. Армия любила и уважала Тухачевского, чего нельзя было сказать о Буденном или Ворошилове.
Последние слова, которые успел произнести Тухачевский: «Мне кажется, что все это происходит во сне».
А вскоре после гибели маршала, ночью, позвонила старшая из трех сестер Гайдара, Наташа-Талка. Она сообщила, что час назад арестовали ее мужа, Николая Полякова.
Николай Поляков был участником Гражданской. По званию — комдив. Носил в петлицах ромб (по нынешнему табелю о рангах — генеральскую звезду). Считался чрезвычайно одаренным и образованным человеком. Николай дружил с еще одним комдивом, уже не таким одаренным, — Иваном Коневым.
Наташу-Талку, которую Гайдар любил больше других сестер, в любой момент могли арестовать вслед за мужем. Что делать? Практика тех лет показывала: семье арестованного лучше всего, не мешкая, переехать в другое место. Но куда? Поляковы жили в гарнизоне под Орлом. Взять сестру с сыном к себе в Москву Гайдар не мог — у него не было никакого жилья: ни стола, чтобы работать, ни топчана, чтобы провести на нем ночь. Аркадий Петрович арендовал комнату в квартире писательницы А. Я. Трофимовой.
Гайдар все же велел сестре ехать в Москву. Он снял ей с сыном жилье в Перово, на окраине столицы. Считалось — там спокойнее. И до самого отъезда на фронт в июле 1941 года Аркадий Петрович выдавал сестре ежемесячное содержание. О заботе, которую проявлял брат, мне рассказала сама Наталья Петровна Голикова-Полякова. На этот счет сохранились и записи в дневнике А. П. Гайдара. Они опубликованы.
Что до Николая Полякова, то он был расстрелян, а после смерти Сталина оправдан. Друг же Полякова, Иван Конев, с которым Николай однажды познакомил Аркадия Петровича, дослужился до маршала, удостоился двух Золотых Звезд и ордена Победы.
Кем бы мог стать Поляков? Какова могла быть его роль в минувшей войне, останься он жив?
* * *
Пути Господни неисповедимы. Прошло несколько лет после трагедии. У Натальи Петровны в годы Отечественной войны возник роман с генералом армии И. С. Коневым. Немалое время Наталья Петровна прожила в Ставке командующего фронтом, но завершился роман довольно грустно. Об этом свидетельствуют солдатские треугольники без марок — письма Конева. Они хранятся в фонде А. П. Гайдара в Российском архиве литературы и искусства в Москве.


История пятая. Арест Соломянской
(рассказана Р. И. Фраерманом, Н. В. Богдановым и Л. Л. Соломянской)
Не успел Аркадий Петрович поселить на окраине Москвы сестру, как однажды на рассвете снова задребезжал телефон. Звонила бывшая теща. Гайдар не мог ее терпеть за многое. Прежде всего, за патологическую жадность. Теща, рыдая, спешила сообщить, что арестовали ее дочь, Лию Лазаревну Соломянскую, мать Тимура.
История семьи. Они поженились в 1926 году в Перми после короткого и бурного романа. Лиле было семнадцать. Она работала вожатой недавно созданного пионерского отряда. Организовывала для детей игры, факельные шествия, походы. Казалось, энергия, отпущенная на дюжину людей, досталась ей одной.
Лиля приносила в дом книги, которые любила сама. Она была младше на пять лет, но при этом руководила чтением Гайдара — в ту пору фельетониста газеты «Звезда».
Лиля оказалась первым человеком, кто заявил ему:
— Аркадий, нужно не только каждый день писать для газеты — пора подумать о крупных вещах. О книгах.
В ту пору Лиля энергично помогала его формированию как литератора. Затем в ее облике стали проступать черты, которые не обнаруживаются сразу. Больше всех на свете она любила себя. Обожала комфорт (в тогдашнем понимании). И денежные знаки. Желательно крупного достоинства. Все чаще в ее словах и поступках сквозила неискренность.
А Гайдар был добр, обаятелен, надежен. Любил жену, обожал сына, не мог нарадоваться, глядя на их наемный, малоуютный дом. Но человеком в быту он был нелегким. Сказывалось, что с десяти лет, когда отец ушел на войну, его воспитанием никто не занимался. И потом, по складу ума он был настоящий художник — эмоциональный, порывистый, лишенный расчетов. В противовес Соломянской, копить деньги он не умел, что осложняло отношения и быт.
Ему доставляло огромное удовольствие обменивать невзрачные бумажки, именуемые деньгами, на яркие, блестящие, обычно никому не нужные предметы. Его будоражил сам процесс покупания неважно чего. Выйдя из бухгалтерии издательства с изрядной по тем временам суммой, он мог явиться домой абсолютно трезвый, в автомобиле, набитом всякого рода чепухой, и с тридцаткой в кармане. Деньги тогда были такие: рубль, три, пять, десятка, тридцатка, сто. Гайдар дожигал-доигрывал свое рано повзрослевшее детство.
Аркадий Петрович мог выйти из дома в надежде купить что-нибудь остроаппетитное к обеду, увидеть на базаре лесорубов, которые отправлялись на лесозаготовки, и тут же, в чем стоял, записаться к ним в артель.
Сотовые телефоны тогда еще не придумали. Уличные автоматы уже придумали, но пока на улицах еще не ставили. Записку послать домой было не с кем. С тем и отправлялся в экспедицию неизвестно на сколько.
Сейчас это называется: «Журналист меняет профессию». Тогда это называлось: «Снова пропал Аркадий». Его искали тоже бригадами по злачным местам и в архангельской Северной Двине. Он возвращался спустя немалое время из глухомани в ободранной одежде, с накачанной мускулатурой, все на свете зная про рубку и пилку, а также про то, куда девается краденая древесина. А его приятели по артели не догадывались, что с ними рядом валил-пилил лес всему краю известный фельетонист. Большая местная знаменитость.
Газета получала очерк-«гвоздь». Гайдар получал (в данном случае абсолютно справедливо) оглушительный (на всю улицу) скандал.
В 1931 году семья жила в поселке Кунцево под Москвой. Незадолго перед тем Союз писателей выделил Гайдару крошечную комнатенку на Большой Ордынке. Обстановка была — доски и фанера и еще громадный портрет усатого Буденного, купленный на барахолке.
Аркадий Петрович спешил закончить повесть «Дальние страны» — про жизнь мальчишек на будто бы тихом полустанке. Сделать это в Москве оказалось невозможно. В крошечной комнатенке каждый день возникали скандалы. Гайдар взял Тимура и уехал с ним в пионерский лагерь «Артек».
Лагерь в Крыму считался местом легендарным. Туда посылали отдыхать детей, которые чем-либо отличились, быть может, даже совершили подвиг. Туда же администрация приглашала знаменитых взрослых: летчиков, героев-пограничников и полярников, конструкторов подводных лодок, художников. Получить такое приглашение считалось делом очень почетным. Знаменитости и герои, которые отдыхали поблизости в санаториях, ехали к детям охотно.
Самые лучшие дети страны встречались с самыми лучшими взрослыми. Для многих мальчишек и девчонок поездка в «Артек», знакомства с незаурядными сверстниками и выдающимися учеными, авиаконструкторами, артистами становились толчком к стремительному духовному развитию.
Но и в «Артеке» покоя, необходимого для работы, Гайдар не нашел. От Соломянской не было писем. Она отделывалась загадочными телеграммами: «Милый, приедешь — все объясню».
«Пробовал работать — сорвано», — занес Аркадий Петрович в дневник.
Из Севастополя отец и сын выехали поездом. Заранее дали телеграмму. В Москве, на платформе Курского вокзала, их никто не встретил. Отец и сын вышли на площадь. К ним подлетел (в Москве, в 1931 году!) новенький «форд» с брезентовым верхом. Из автомобиля выскочила Соломянская. Не здороваясь, ни о чем не спрашивая, как бы даже не замечая мужа, она схватила Тимура и его маленький чемодан, впрыгнула с ним в авто и укатила в неизвестном направлении. Гайдар в состоянии полной растерянности продолжал озираться по сторонам, будто произошла неумная шутка или он участвовал в съемках несмешного чаплиновского фильма.
Однако «форд» не вернулся. Из машины никто со смехом не выбежал. Аркадий Петрович отправился на Ордынку. Домой. Там его встретили мать и отец Соломянской. Они охотно рассказали: из Архангельска их вызвала дочь. Сама она переехала к мужу.
— Пока вы с Тимуром отдыхали в «Артеке», Лиличка вышла замуж, — поделилась радостью теща.
Но спасибо теще — дала адрес новобрачной.
Дверь открыла Соломянская:
— Знаешь, милый, я вышла замуж, — не без гордости заявила Гайдару его жена.
— Поздравляю. Очень рад за тебя. Желаю счастья. Только ты могла бы сообщить мне о таком событии как-нибудь по-другому, — вежливо ответил Гайдар. — И коль скоро у тебя новый муж и новая отдельная квартира, то возьми к себе и родителей, которые живут в моей комнате. Ведь я получил ее от Союза писателей. Пусть родители радуются твоему счастью вместе с тобой.
— Нет, — решительно ответила Соломянская. — Ты один, ты как-нибудь устроишься.
За каких-нибудь два часа Гайдар оказался без семьи, без сына, которого любил больше всех на свете. И без крыши над головой. Комнату на Ордынке Аркадий Петрович мог отсудить, но не стал этого делать[56].
Соломянская жила в гражданском браке с крупным литературным чиновником. Он принадлежал к обеспеченным по тем временам людям: отдельная квартира, солидный оклад, продуктовый паек; новинка тех лет — патефон с пластинками — и старинный китайский чайный сервиз. Соломянская приглашала к себе общих с Аркадием Петровичем друзей, угощала их чаем из сервизных чашек под патефонную музыку.
Это был другой уровень существования, нежели в крошечной комнате на Ордынке.
Соломянская планировала строить новую, прочную семейную жизнь. Во имя этого она не позволяла Тимуру встречаться с родным отцом. Деликатный во всяких денежных расчетах, Гайдар пригрозил, что перестанет платить алименты.
Терпеть это все не было сил. Аркадий Петрович уехал работать в Хабаровск, в газету «Тихоокеанская звезда».
«Наконец, — читаем в его дневнике, — получил первую за четыре месяца телеграмму из Москвы. Тимур у Лили»[57]. Из следующих телеграмм становилось известно, что «Тимур в Емце на Севере», в Жаворонках под Москвой и в других замечательных местах. Отца мальчишка не видел долгими месяцами, но и с матерью встречался не больно-то часто.
Когда Гайдар возвратился в Москву, Соломянская продолжала делать все, чтобы оторвать от него Тимура. Те немногие дни, которые удавалось провести вместе с сыном, были для Гайдара самыми счастливыми в жизни. Об этом свидетельствуют шутливые стихи:
Мы с Тимуром двое.
Оба мы Гайдары.
Оба мы герои.
Были и грустноватые:
Пройдет еще немного лет,
И буду я и стар, и сед.
Тогда взгляну, как за меня
Тимур взапрыгнет на коня…
В короткие часы общения (дни общения выдавались крайне редко) Аркадий Петрович спешил вложить в Тимура главное: навыки грамотного поведения человека в опасной ситуации и любовь к военной профессии. Было у них в обиходе Слово. Если отец или сын его давали, это означало: обещание будет беспрекословно выполнено.
* * *
Забегая вперед, расскажу такой случай.
Тимуру исполнилось 50 лет. Он носил погоны контр-адмирала, заведовал военным отделом «Правды», главной газеты Советского Союза. Вскоре после юбилея Тимур поехал в командировку к воздушным десантникам. Он расспрашивал их, что они чувствуют в воздухе, когда летят с полной выкладкой и т. п. Десантники — народ дерзкий. Каждый день рискуют. Один и брякни:
— Товарищ контр-адмирал, чего расспрашивать. Слабо вам прыгнуть вместе с нами?
«Слабó» — жаргонное словечко с подначкой. Оно означает: «Я-то сделаю. А ты сумеешь или побоишься?»
— Почему слабо? — обиделся контр-адмирал. — Не слабо. Прыгаем вместе.
Командование десантной части чуть не сошло с ума, когда узнало про заключенное пари. Рядового тут же отправили на «губу», то есть на гауптвахту. А начальство принялось звонить в Москву, прося помочь отговорить контр-адмирала.
Тимур всем спокойно объяснил:
— Отказаться не могу. Я дал Слово.
И прыгнул.
Я услышал эту историю от самого Тимура, когда забежал к нему в редакцию. Он был в кургузом пиджачке, который ему не шел. А щеку Тимура прочерчивала широкая темная полоса.
— Перебрал и подрался? — ехидно спросил я его.
— Обижаешь, Камов, — с достоинством ответил он мне. — Ударило в воздухе стропом[58]. Даже потерял на несколько секунд сознание.
Тимур прыгнул вниз головой. Когда парашют раскрывался, одним из тросов его полоснуло по лицу.
Оказывается, имел свою историю и кургузый пиджачок. Когда Тимур с темной полосой на лице ехал на своей машине в адмиральской форме, ему не давали проезда гаишники. Они принимали его за ряженого и пугались, едва не падали на асфальт, когда читали в служебном удостоверении фамилию «Гайдар» и должность: «Редактор газеты "Правда" по военному отделу». Пришлось временно переодеться в пиджачок, который из-за посещений начальственного буфета в «Правде» стал заметно тесноват.
Остальным жизненным премудростям Тимура учили в семье Соломянских.
Последние годы перед арестом Лия Лазаревна служила редактором на студии «Союздетфильм». С кинофабрикой сотрудничал и Аркадий Петрович: чинил чужие бездарные сценарии. За это, правда, хорошо платили. Но в титрах он нигде не значился. Фильм о Тимуре оказался единственным, который был поставлен по оригинальному сценарию Гайдара, но уже перед самой войной[59].
В 1936 году у Соломянской арестовали нового мужа. Удача в этой драматической ситуации заключалась в том, что брак был гражданским. По документам Лия Лазаревна по-прежнему считалась женой А. П. Голикова-Гайдара. И ее не стали заталкивать в тот же воронок, что стоял у подъезда[60].
А у Гайдара к тому моменту вдруг закончилась полоса неудач. Писал он по-прежнему мало, но Детгиз и другие издательства Советского Союза неожиданно осознали, что Гайдар — главный детский прозаик страны. Главными детскими поэтами считались Самуил Яковлевич Маршак и Корней Иванович Чуковский.
Книги Аркадия Петровича выходили теперь практически каждый месяц. Иногда — по две-три кряду. Материальное положение его резко улучшилось. А тут еще в Детгизе придумали выплачивать ему гонорары в виде регулярной зарплаты. В конце года он получал остаток заработанных денег. Финансовые проблемы стали реже отвлекать его от работы.
Когда Аркадий Петрович появлялся по своим делам на киностудии в Лиховом переулке, Соломянская кидалась ему навстречу. Она все чаще, обворожительно улыбаясь, давала ему понять, что готова приступить к воссозданию дружной и счастливой семьи.
Гайдар при всей любви к Тимуру, которого он мог бы снова видеть каждый день, в обсуждение этой лучезарной перспективы не вступал.
Отказ начать все заново дался ему тем более трудно, что он продолжал любить Соломянскую. По дневникам его видно: Аркадий Петрович знал обо всех значительных событиях в ее жизни. Ему сообщали знакомые. Гайдар часто вспоминал Пермь, дом, где они жили, вечера, когда они встречались после работы и читали вслух новые книги. И много обо всем говорили. В истории их маленькой семьи это было самое солнечное время (что в разговорах со мной подтверждала и Л. Л. Соломянская).
Но Гайдар пришел в этот мир с потомственным, генетически закрепленным чувством собственного достоинства. Оно культивировалось в роду Сальковых, в роду его матери, более 300 лет, пять или шесть поколений. Это чувство самоуважения не позволяло ему забывать предательство и хамство. И еще: человек математически точного ума, Гайдар не повторял ошибок.
Когда же бывшая теща сообщила ему об аресте Соломянской, по сути, давно чужой жены, ему в тот же миг вспомнилось все. Недолгие семейные радости и множество страданий. Помимо в быту неизбежных, было много нарочито мстительных, без которых вполне можно было обойтись. Со стороны Соломянской орудием для причинения постоянной боли стал Тимур — главный человек в судьбе Гайдара.
Но когда Аркадий Петрович, ничего теще не обещая, положил трубку и спросил себя: «Что будем делать?», то сам же себе и ответил:
— Спасать!
После звонка Гайдар был не на шутку встревожен: и тем, как сложится судьба бывшей жены, и тем, что будет с Тимуром, который оставался с бабушкой. Кроме того, участь матери — «врага народа» могла искалечить всю дальнейшую судьбу мальчишки.
Гайдар, пока через давних знакомых, начал первые хлопоты.
Но их прервала…


История шестая, прежде неизвестная.
Гайдар в лубянском подвале
(рассказана В. С. и Р. И. Фраерманами)
Я услышал ее от самых осведомленных и верных Аркадию Петровичу людей — от Фраерманов.
Помню славное, незабываемое время, когда раз в неделю, по пятницам, я приезжал к ним на Большую Дмитровку. Здесь, в квартире, где была написана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви», до войны собирались «Конотопы».
Когда я приходил, Рувим Исаевич усаживался в своем кабинете в старинное кресло. Я включал магнитофон «Весна». И Рувим Исаевич, блестящий собеседник, чуть иронично, посмеиваясь, начинал рассказывать о тех самых тридцатых годах. А Валентина Сергеевна, которая хлопотала на кухне, время от времени что-то добавляла своим громким, решительным голосом[61].
От них-то я и услышал, что вскоре после гибели Николая Полякова и ареста Соломянской с самим Аркадием Петровичем произошла фантастическая история, достойная пера великого сказочника Гофмана[62].
Аркадий Петрович шел по Леонтьевскому переулку. Вдруг мимо него проехал шикарный мерседес с красным флажком на крыле. В центре флажка были белый круг и свастика. Лимузин остановился возле германского посольства. Ворота мгновенно распахнулись. Двое служащих в полувоенном вытянулись, провожая глазами автомобиль, в котором ехал посол.
Там, за воротами, находилась чужая территория, частица той страны, с которой в ближайшие годы предстояло воевать. А пока что посол гитлеровского рейха разъезжал по советской столице с фашистским флажком на крыле.
Гайдар остановился у ворот, что встревожило милиционера в будке. Обычно люди спешили пройти мимо посольства как можно быстрее. А этот человек в гимнастерке не только не прошел — остановился.
— Тебе чего здесь надо? — испуганно и грубо спросил милиционер. — Давай проходи.
Аркадий Петрович немало в жизни повидал: бедствовал, бродяжничал, голодал, много раз бывал на волосок от смерти. Но всегда, при любых обстоятельствах, сохранял чувство достоинства, которое ему привили родители. Гайдар терпеть не мог, когда незнакомые люди начинали говорить ему «ты». Или проявляли грубость. Аркадий Петрович мгновенно взрывался. Так взрывается любой из нас, если кто-то начинает скрести ножом по дну тарелки.
Вот почему на грубый, хотя и законный вопрос часового: «Тебе чего здесь надо?», Гайдар с улыбкой ответил:
— Хочу бросить бомбу!
Гайдар полагал: этот неотесанный малый с наганом на поясе сначала от неожиданности дернется, потом рассмеется и уйдет обратно в будку.
А милиционер побледнел, глаза у него выкатились, и он дунул в свисток. Выскочил еще один милиционер. А с ним те двое немцев, что открывали ворота.
У Гайдара хватило выдержки не оказать сопротивления, не расшвырять охрану. Еще никогда в жизни он не был так близок к смерти. Аркадий Петрович с опозданием осознал, какой нелепостью обернулось почти невольное озорство.
Его доставили на Лубянку. Справа от главного здания была неширокая улочка. И Аркадия Петровича под конвоем провели в двухэтажное здание.
В комнате, заставленной мебелью из старинных особняков, он сел перед письменным столом на привинченный к полу табурет. Молчаливый лейтенант взял с полки новую картонную папку с грифом «Наркомат Внутренних Дел СССР» и вывел на обложке: «Гайдар Аркадий Петрович. 1904. Русский. Арзамас».
После этого у Гайдара вытрясли все из карманов. Там оказались: удостоверение члена Союза писателей, ключи от квартиры и немного денег. Больше ничего при нем не обнаружили и отвели в одиночную камеру в подвальном этаже.
Там Аркадий Петрович прожил трое суток. Наконец, за ним явились, долго водили по лестницам и коридорам и привели в светлый кабинет. Отсюда были видны площадь Дзержинского, вход в метро и начало Малого Черкасского переулка, где находился Детиздат.
За столом сидел интеллигентный майор лет сорока, в пенсне.
— Что за шутки, товарищ Гайдар? — сердито спросил майор. — Чем так шутить, лучше бы занялись делом. Детиздат на вас жалуется: у вас два невыполненных договора. И журнал «Пионер» жалуется, что очень давно выплатил вам гонорар за повесть «Бумбараш». А рукописи нет до сих пор. Идите и работайте.
Выйдя на площадь Дзержинского, Гайдар позвонил Фраерманам. Не называя себя, произнес в трубку: «Меня выпустили. Я на свободе».
Что Гайдар арестован, Фраерманы случайно узнали от общего друга, Константина Георгиевича Паустовского. За Аркадием Петровичем к германскому посольству с Лубянки прислали транспорт. Только это была не машина (в 1936 году автомобилей в Москве катастрофически не хватало), а извозчичья пролетка с открытым верхом.
Когда два агента в штатском заботливо усаживали Гайдара, придерживая его с двух сторон, мимо проходил Паустовский. У обоих писателей достало мудрости и выдержки не показать, что они знакомы.
Фраерманы мне потом рассказывали:
— Косту (так друзья звали Константина Георгиевича) поразило: Аркадий садился в пролетку с таким независимым видом, будто это был его личный экипаж и он собирался на приятную прогулку.
Неделю после возвращения Гайдар не выходил из дому, если не считать магазина по соседству. По счастью, оставались деньги. Не нужно было просить у знакомых или в издательстве в долг. Все эти дни он пил. Через неделю сказал себе: «Хватит». И стал заниматься делами Соломянской. Ее-то выпускать на волю никто не собирался.


История седьмая. Куда исчезли пять директоров
детского издательства?
Готовя к печати Собрание сочинений Аркадия Петровича, я обнаружил в его архиве неизвестное ранее письмо. Гайдар направил его директору издательства детской литературы С. А. Андрееву. Вот это послание.
«Клин. 31 октября 1938 года.
Уважаемый товарищ Андреев!
Очень прошу вас третьего числа (имеется в виду ноябрь месяц. — Б. К.) присутствовать на читке моей новой вещи для дошкольного возраста (час с Вами согласует товарищ Кон). Вещь совсем небольшая и вместе с обсуждением займет никак не больше часа (подчеркнуто Гайдаром. — Б. К.)…
Привет.
Гайдар».
Представление издательству нового прозаического произведения в виде художественного чтения — это была привилегия одного только Аркадия Петровича. Со многими необычными запросами Гайдара в Детиздате считались все — от директора до бухгалтера. Его книги приносили очень большой доход.
Третьего ноября Гайдар приехал на электричке рано утром из Клина. В издательстве готовились к чтению «Телеграммы» (так поначалу назывался «Чук и Гек»), Но когда Аркадий Петрович появился в Детиздате, все сотрудники, включая корректоров и уборщиц, толпились в коридоре. На Гайдара, главного виновника предполагавшегося события, внимания никто не обратил. Зато Аркадий Петрович заметил, что многие, по преимуществу женщины, едва сдерживали слезы.
Что на самом деле в то утро произошло, мне объяснили Фраерманы. За полчаса до чтения пришли, как их называли в издательстве, «соседи» — молодые парнишки с Лубянки.
Внешне скромные, даже немного стеснительные парнишки увели директора издательства через площадь Дзержинского к себе, в главное управление НКВД.
Моя работа над новым Собранием сочинений Аркадия Петровича Гайдара завершилась в 1982 году. Мне выпала горькая честь упомянуть в комментариях, что С. А. Андреев служил в издательстве. Несколько слов стали первым упоминанием об этом человеке в печати с 1938 года.
О том, что Андреев был неизвестно по какому поводу арестован, пытан, расстрелян, а после смерти Сталина реабилитирован, мне написать не позволили.
По той же причине я не сумел сообщить, что С. А. Андреев был уже пятым директором Детиздата, арестованным и расстрелянным за короткий период времени.
Гибель пяти директоров подряд была примером реального безумия нового первого секретаря ЦК комсомола Ольги Мишаковой. Она сменила расстрелянного Александра Косарева и, придя на его место, неутомимо писала доносы на всех, кто работал с Косаревым. В число репрессированных мог попасть и Аркадий Петрович, но его спасла та же Мишакова, о чем особый разговор.


История восьмая. Ночные беседы с Николаем
Ивановичем Ежовым о сущности женщин[63]
Знакомые посоветовали Гайдару снова обратиться в справочное бюро НКВД. Находилось оно на Кузнецком Мосту, — там же, где теперь приемная ФСБ.
Выстояв длиннющую очередь, Аркадий Петрович ничего толком не узнал. И потом, обращение в справочное бюро никак не влияло на судьбу арестованного. А Гайдар хотел добиться освобождения Соломянской. Больше ничего.
В подвалах Лубянки и в других местах заключения Москвы томились тысячи людей. Их число увеличивалось каждую ночь (хотя каждую ночь происходила и убыль…). А в голове Аркадия Петровича сложился план, который не имел себе равных по психологической изощренности и бесстрашию. Гайдар посвятил в него только Вениамина Абрамовича Ивантера, который согласился помочь.
Состоял план в следующем. В НКВД после назначения туда Н. И. Ежова произошла большая чистка. Были арестованы сотни кадровых работников наркомата. Им на смену взяли новых. После трехмесячной подготовки в школе НКВД такой новобранец получал командирское звание, потертый наган времен Гражданской войны с новой кобурой и кабинет на той же Лубянке.
Среди молодых сотрудников наркомата внутренних дел оказалось много знакомых парней из ЦК ВЛКСМ. Еще недавно некоторые из них пробовали свои силы на страницах «Пионера». К одному из авторов журнала (назовем его Гришей) и обратился главный редактор «Пионера» Ивантер. Он сказал Грише, что ему нужен номер телефона Ежова. Да, самого Николая Ивановича.
Узнать этот номер, пояснил Гриша, просто. У каждого сотрудника центрального аппарата есть справочник «для служебного пользования». Сложности могут возникнуть, если просочатся сведения, что телефон неизвестно кому сообщен «наружу».
Тогда Ивантер открыл, кому и для чего это надо. Имя Гайдара в Советском Союзе производило магическое действие. Особенно на недавних его читателей. Оно стояло в одном ряду с самыми знаменитыми людьми — героями-летчиками, папанинцами, стахановцами, учеными и киноактерами. Не было семьи, особенно в Москве, где бы не читали и не держали на полке его книг. Быть знакомым с Гайдаром считалось большой честью.
К сожалению, совсем мало известно о знакомстве и недолгой дружбе Аркадия Гайдара с «великим летчиком нашего времени» Валерием Чкаловым. Я видел даже фотографию, где Аркадий Петрович и Валерий Павлович веселились в одной шумной и дымной компании. Мне объяснили, что снимок был сделан в нынешнем Центральном доме литераторов. Было заметно, что все участники застолья находятся в подпитии, поэтому историческое на самом деле фото не попало в свое время в печать. Где оно теперь, неизвестно.
Валерий Павлович и Аркадий Петрович были погодками, отличались (каждый в своей области!) бесстрашием и жили в соседних домах. Гайдар — в Большом Казенном переулке (впоследствии названном переулком А. П. Гайдара), а Валерий Павлович — на Земляном Валу (вскоре переименованном в улицу В. П. Чкалова)[64].
Гайдар и Чкалов, созвонившись, изредка гуляли по тихим переулкам возле Курского вокзала. Здесь на них меньше обращали внимания. И некому было подслушивать.
…Рискуя многим, Гриша позвонил Гайдару. Встретились они с Аркадием Петровичем в пивной в Большом Черкасском переулке.
Номер телефона Гриша предложил запомнить. И дал шепотом две инструкции:
— Если собеседник спросит, откуда узнали, скажите: «Случайно услышал на Кузнецком». Это первое. Звонить нужно после полуночи. Ему нравится, когда говорят: «Товарищ народный комиссар…» Это второе.
…Гайдар с трудом дотерпел до полуночи. Выждал еще десять минут и набрал номер. Раздался низкий долгий звук.
Аркадий Петрович полагал, что сначала трубку снимет секретарь. Но мембрана воспроизвела властный начальственный голос:
— Да-а, я слушаю.
— Здравствуйте, товарищ Ежов, — Гайдар хотел, чтобы слова его прозвучали по возможности спокойно и буднично.
— Здравствуйте. — В ответе скользнуло удивление. — Кто со мной говорит?
— Моя фамилия Гайдар. Я писатель. Я написал…
— Я вас знаю. Моя дочка любит читать вашу «Синюю чашку».
— Спасибо. Я тоже люблю этот рассказ, — ответил Аркадий Петрович, не поправляя наркома. Чашка была голубой.
— Слушаю вас. Чем могу быть полезен?
— Некоторое время назад, товарищ нарком, была арестована моя бывшая жена, Рахиль Лазаревна Соломянская… — По сосредоточенному молчанию собеседника Гайдар понял, что Ежов записывает. — Она работала на киностудии «Союздетфильм».
— Мне докладывали. Там обнаружена большая вредительская группа.
— Про группу сказать ничего не могу. А про жену могу. И считаю своим долгом сообщить вам, как народному комиссару внутренних дел СССР.
— Я вас внимательно слушаю.
— Моя жена, товарищ Ежов, больше всего на свете любит себя. Она никогда не сделает ни шагу, если это будет ей чем-то угрожать. Даже простым понижением в зарплате.
Ежов хмыкнул.
— А если вы ошибаетесь?!
— Я не могу ошибиться. Профессия обязывает меня разбираться в людях. Но главное, Соломянская — моя бывшая жена. Она сбежала от меня в 1931 году, когда я бедствовал, а у нового ее мужа была отдельная квартира, чайный сервиз и патефон с пластинками.
Гайдару показалось: собеседник беззвучно смеется. К этому он и стремился.
— Хорошо, товарищ Гайдар. Я велю разобраться. Вам позвонят.
— Спасибо, товарищ народный комиссар.
— Пока не за что.
Народный комиссар внутренних дел СССР товарищ Николай Иванович Ежов, перед которым трепетал весь советский народ (за исключением товарища Иосифа Виссарионовича Сталина) повесил трубку.
А член Союза советских писателей СССР Аркадий Петрович Гайдар продолжал сидеть с трубкой в руке, прижав ее к лицу. Рубашка на Гайдаре была насквозь мокрая.
Аркадий Петрович чувствовал себя смертельно усталым и старым. В детстве, в самодеятельности, он любил играть характерные роли. Потом, став журналистом и писателем, случалось, надевал личину простоватого ванька. Вот и сейчас он сыграл роль, которую себе сочинил. Арест Соломянской из области «большой политики» и «борьбы с мировым империализмом» он попытался перевести в мещанско-бытовой план.
…Ежов при громадном объеме дел о писателе не забыл. Днем в коммунальной квартире раздался звонок. Только не телефонный, а в дверь. Вошел симпатичный паренек в москвошвеевском костюме в полоску. В руке у него был небольшой чемодан.
— Где у вас телефон? — спросил, не здороваясь, симпатичный паренек.
— А в чем дело? — поинтересовался Гайдар.
— У вас не уплочено.
— Вы, наверное, перепутали квартиру, товарищ. Вот квитанция.
Но квитанция паренька не заинтересовала. Он перекусил кусачками провод, отвинтил шурупы и унес тяжелый аппарат в деревянном корпусе.
Гайдар был подавлен мелким вероломством народного комиссара. Правда, оно пока носило характер полушутки. С одной стороны, Ежов как бы отечески наказывал за дерзость (писатель, а не побоялся позвонить «любимому сталинскому наркому»!) и напоминал о своих возможностях. С другой стороны, Ежов давал понять: он догадался, что Гайдар по телефону разыграл небольшую комедию. И предложил в ответ свой небольшой скетч: «Рад был бы дозвониться до вас, товарищ писатель, да вот не отвечает телефон».
Гайдар еще на Гражданской, будучи командиром, научился ставить себя на место противника — это помогало разгадывать планы. После ухода мнимого монтера Аркадий Петрович представил себе Ежова — тот сидел за столом и посмеивался. После такого предупреждения писатель больше не осмелится звонить. Да и неоткуда будет.
Ежов при однообразии ночной работы нашел себе небольшое развлечение.
Но у Гайдара тоже были свои любимые игры. Он привез их с войны. Одна из них заключалась вот в чем. Если Аркадий Петрович разгадывал замысел противника, он позволял неприятелю приступить к его осуществлению. А затем молниеносно все ломал.
Гайдар оценил всю серьезность предупреждения, которое сделал Ежов, но Аркадию Петровичу нужно было спасти Соломянскую. Прежде всего ради Тимура, которому нужна была мать. Потом, Гайдар продолжал ее любить. А теперь еще начался и его личный поединок с наркомом Ежовым. В этом психологическом поединке, при неравенстве сил, Гайдар не собирался уступать.
Нарком обладал безграничной (после Сталина) властью, но оставался неуверенным в себе человеком. Ему часто казалось, что он вошел не в ту дверь. На газетных снимках Ежов маячил где-то за спинами давно известных вождей, явно стесняясь их присутствия. Рядом с ними он выглядел как полувзрослый мальчик, наряженный в военную форму.
Ежов казался маленьким и щуплым даже рядом с низкорослым, но плотным Сталиным. А Молотову (рост средний) едва доставал до уха. Нарком НКВД должен был страдать от ощущения своей физической ущербности, которая лишь отчасти компенсировалась специально для него изобретенным званием «генеральный комиссар государственной безопасности СССР». Звание приближало его к маршалам, но имелись обидные различия.
Ежову полагались продолговатые петлицы, а маршалы, скажем, Ворошилов, носили петлицы ромбической формы. Как и маршал, Ежов носил на петлицах большую звезду, но она была меньше маршальской. И точно такая же звезда пришивалась на рукав. Если прикинуть, какою властью над людскими судьбами обладал Ежов, то следует признать, что в его одеянии было нечто шутовское. Сталин любил подшутить над своими соратниками.
Но воспитание Иосифа Виссарионовича было убогим. Шутил он всегда грубо. И не было в Советском Союзе человека, который бы осмелился одернуть «великого вождя».
Хотя беседы о руководителях государства считались опасными, в народе шепотом передавали, что Ежову шили особой конструкции сапоги с подушечками под пятки. Грозный нарком госбезопасности вынужден был ходить, как балерина на пуантах, — только чтобы выглядеть немного выше ростом.
Этой раздерганностью и неуверенностью Ежова и решил воспользоваться проницательный автор «Синей чашки».
Аркадий Петрович дождался полуночи и вышел на улицу — звонить. Однако направлялся Гайдар не к друзьям или знакомым (такого позволить он себе не мог), а к уличному автомату.
Имелся риск, что разговор не состоится: или потому, что вдруг замолчит изношенный аппарат, или невесть откуда явится подвыпивший гражданин, попросит спичек или начнет изливать проспиртованную душу.
Но у Гайдара другого варианта не было.
Еще днем он отыскал и проверил уличный таксофон, установленный в деревянной будке. Аппарат здесь был дореволюционного образца с кнопками А и Б. В полутемной фанерной будке Гайдар нащупал обе кнопки и нажал левую, А.
— Опустите монету, — велела телефонистка.
Пятнашка тренькнула о пластинку в монетоприемнике, но телефонистка не услышала.
— Я вам сказала: «Опустите монету!»
— Я опустил.
— Вы что думаете: я глухая?
Нервы Гайдара были на пределе, но спорить он не стал. Все его мысли сейчас находились в громадном кабинете. Там, за большим письменным столом, вероятно, в кресле со специальными подушками восседал недоросль в полушутовском мундире генерального комиссара госбезопасности страны.
Аркадий Петрович выгреб из кармана горсть монет, но в полутьме было трудно разобрать, где пятнашка, а где двугривенный. Он сунул монету в щель — не прошла.
— Я же сказала, что вы меня обманываете, — рассердилась телефонистка, которой надоело ждать. И она дала отбой.
Аркадий Петрович, стараясь сохранить ровность духа, выбрал на ощупь целых две пятнашки, снова нажал кнопку.
— Я опускаю! — предупредил он. Монета звонко брякнула о пластинку. — Вы слышали?
— Говорите номер!
Он назвал. Женщине показалось, она ослышалась.
— Повторите. — Голос ее прозвучал омертвело.
Он повторил.
— Извините меня, пожалуйста! Бога ради, извините! Я вас соединяю.
Теперь в ее голосе был даже не испуг — ужас. Человек звонил… она знала кому… Что, если абонент пожалуется прямо в трубку?
Гайдар не успел ей ответить.
— Да-а, — раздался в трубке небрежный и властный мужской голос.
— Здравствуйте, товарищ Ежов, — как можно простодушнее поздоровался Аркадий Петрович. — Это писатель Гайдар.
— Писатель Гайдар, вы решили звонить мне каждый вечер?
— Товарищ Ежов, я понимаю, что вы очень заняты. Но мне показалось, что ваши подчиненные вас неправильно поняли.
— Что вы этим хотите сказать?!
Гайдар почувствовал, что Ежов весь напрягся — задело. Но теперь напряжение нужно было снять.
— Прошлый раз вы были очень внимательны и обещали, что ваши сотрудники разберутся в деле моей бывшей жены. Ее фамилия Соломянская. И после этого мне позвонят. Вы помните?
— Помню. — Ежов был уже спокойнее. — А вам, товарищ писатель, кажется, что у нас в работе только одно дело вашей жены?..
— Нет. Я готов был ждать. Но вместо звонка пришел монтер и срезал телефон. Я расстроился. А затем подумал: «Нет. Здесь что-то не так. Не может быть, чтобы мне товарищ Ежов сказал одно, а своим подчиненным другое». И я просто решил вам сообщить, что возникло недоразумение.
Ежов не рассчитывал, что Гайдар осмелится позвонить второй раз. И не был готов к разговору о своем лицемерии. А интонация у собеседника была столь простодушная и обезоруживающая, что Ежов — подсознательно — не смог бросить трубку.
— Причем здесь мои подчиненные? — нашелся, наконец, Ежов. — Разве монтер был в форме?
— Ни в коем случае, товарищ нарком, он был в костюме в полоску…
— Вот видите…
— И в хромовых сапогах.
Ежов рассерженно задышал, потом отчужденно произнес:
— Делом вашей жены занимаются. Решение вам сообщат. — Было очевидно, что Ежов через секунду положит трубку.
— Товарищ народный комиссар! Когда вынесут приговор, будет поздно. И я считаю своим долгом вам сообщить…
— Да, я вас внимательно слушаю. — Голос его стал значительным и деловитым: нарком привык к вынужденным признаниям.
— Товарищ Ежов, моя бывшая жена… — Гайдар произнес два беспощадных слова. — Но она не враг народа.
Нарком растерянно замолчал. Доводы в защиту арестованных он выслушивал каждый день, но такую аргументацию ему приводили впервые.
Писатель сообщил совсем не те сведения, которые могли бы заинтересовать наркомат. Но искренность и отчаянность собеседника что-то задели в мрачной душе Ежова.
— Пойдите завтра на Кузнецкий Мост, — велел нарком. — Там все объяснят. А мне больше не звоните…
* * *
На Кузнецком Мосту ему сообщили:
— Вам разрешено свидание.
* * *
О том, как Аркадий Петрович раздобыл номер телефона Ежова, мне рассказали Фраерманы.
О содержании разговора с генеральным комиссаром госбезопасности СССР мне в 1950-х годах в полутемном углу редакции «Нового мира» поведал ответственный секретарь журнала Борис Германович Закс.


Спор длиною в 15 лет
Под названием «Гайдар — Сталину: "Будь проклята такая жизнь"» разговор Аркадия Петровича с Ежовым был опубликован в газете «Совершенно секретно». Стояла осень 1993 года. Самый пик антигайдаровской кампании. Незадолго перед тем Владимир Солоухин напечатал в журнале «Наш современник» главы своего «Соленого озера».
Статью в «Совершенно секретно» прочитало огромное количество народа. Больше, чем журнал «Наш современник». Артем Боровик мне рассказывал, что его поздравляли с публикацией многие известные люди.
Самое любопытное, что обсуждение статьи продолжается по сей день. Малознакомые мужчины в самых неожиданных обстоятельствах делятся со мной своими суждениями на сей предмет. Самое частое заявление знаете какое?
— Гайдар звонил Ежову, когда был в драбадан пьяный.
Такой ход мысли, подобное нравственно-волевое оскудение — один из результатов того, что книги Аркадия Гайдара на два десятилетия выпали из круга чтения детей, которые успели стать взрослыми.
Смелость и трусость — одна из главных тем в творчестве писателя. Мы сталкиваемся с ней в рассказах «РВС», «Сережка Чубатов», «Бомба», «Левка Демченко», «Четвертый блиндаж», «Дым в лесу», в повестях «Военная тайна», «Судьба барабанщика». «Тимур и его команда».
Гайдар был великим педагогом. Он сумел объяснить в своих произведениях природу смелости и трусости. За неимением места перескажу суть открытия, сделанного Аркадием Петровичем, в нескольких словах.
Что общего у отважного человека и труса? Оба при возникновении опасности испытывают страх. Это уже в наши дни подтверждают летчики-испытатели, спасатели, спортсмены, сотрудники спецслужб.
Чем смелый человек отличается от труса?
Смелый начинает стремительно искать выход из положения. В большинстве случаев находит. И это спасает ему жизнь.
Трус в похожих обстоятельствах начинает беспорядочно метаться. Последствия подобного метания, если опасность реальна, часто бывают плачевными.
Любопытно, что Гайдар весьма редко употреблял такие слова, как «героизм», «самоотверженность». Он больше любил выражение «здравый смысл».
Испут, страх за самого себя — охранительно-мобилизующая реакция мозга и тела, необходимая каждому из нас… Я называю реакцию «охранительной» потому, что она помогает человеку уберечься от опасных ситуаций, увечья, гибели.
Страх является мобилизующей силой. Чувство опасности приводит в действие все механизмы внутри нас, пригодные для спасительных действий.
Это понимали наши предки. Они тщательно исследовали, как проявления смелости, так и случаи робости. У В. И. Даля есть по этому поводу четкая формулировка: «Заяц — не трус. Он себя бережет».
Я, как читатель, многим Аркадию Петровичу обязан. Я несколько раз воспользовался его подсказками, еще будучи подростком. Однажды совершенно точно это спасло мне жизнь.
Поскольку в экстремальные условия мне доводилось попадать не раз, хочу поделиться собственным опытом.
Природа позаботилась о том, чтобы для человека, которому грозит опасность, но который не утратил твердости духа и ясности мысли, замедлилось время.
Происходит это так: когда сознание четко зафиксировало: «Опасность!», ты словно попадаешь в другое измерение, в другую местность. Тут действуют другие физические законы. Наступает абсолютная тишина, как будто все вокруг замерло. Звуки не доходят до тебя, точно ты оказался под толщей воды.
Твои действия замедляются, но они становятся изумительно точными. Ты их производишь, как во сне, без малейшего напряжения, одно за другим в нужной, разумной последовательности.
А когда ты убеждаешься, что опасность миновала, в уши врываются неизвестно откуда взявшиеся звуки. И ты понимаешь, что прошло совсем мало времени. Какие-то секунды. Или доли секунд.
Расскажу конкретный случай, который произошел сравнительно недавно.
Воскресный день в дачном поселке, возле станции. Кругом полно народа. Кто-то идет с базара, кто-то из магазинов, кто-то с местного вокзала. Мне нужно перейти на другую сторону улицы. Я делаю два или три шага по брусчатке и происходит следующее.
Толпы людей пропали, точно их смыло водой. Слева, на скорости не менее ста километров, на меня мчится здоровый, как микроавтобус, рыжевато-коричневый джип. Я успеваю удивиться, потому что подобной окраски никогда не видел. Обычно джипы черного цвета.
Между нами метров десять. Не более. В голове мелькнуло: «Полно народа. Как он посмел на такой скорости!»
Попытался определить его намерения. Привык это делать, сам сидя за рулем на трассе. «Этот тормозить не будет», — понял я. Вероятно, водитель был до бесчувствия пьян.
Я резко остановился. В два приема повернул обратно. Увидел, что громадные бампер и капот находятся уже совсем близко oт меня. Возникло ощущение чего-то громадного, словно надвигался паровоз…
Когда я сделал два или три шага в обратном направлении, я почувствовал, как что-то задело на спине мою куртку. Позднее я догадался — меня коснулось наружное зеркало. Их делают гладкими как раз на такой случай.
Можно ли подсчитать, сколько времени занял этот инцидент? Конечно.
Предположим, что джип двигался со скоростью 100 км/ч. Между мной и джипом было 10 метров. Сколько же мне понадобилось времени, чтобы спасти свою жизнь?
Таковы защитные, природно-физиологические механизмы нашего мозга и организма в целом. Они одинаково действуют, если опасность возникает стихийно, но мы не мешаем этим механизмам. И в случаях, когда на опасный поступок мы решаемся сознательно.
Если человек пьян, такого включения защитных механизмов не происходит. Организм вынужден тратить часть своей энергии на нейтрализацию алкоголя.
И последнее: есть люди, у которых переключение организма на «режим опасности» происходит стихийно. Это врожденное, генетическое свойство личности. У других оно проявляется, как часть профессионального навыка, который нарабатывается путем регулярных тренировок.
Смешно думать, что летчик-испытатель, которому предстоит поднять в воздух новую машину, ничего не боится. Но сомневаюсь, что механик перед взлетом подает ему в кабину граненый стакан.
Смешно думать, что выдающиеся советские разведчики Рихард Зорге, Рудольф Абель, Николай Кузнецов и другие, по много лет работая в стане противника, с утра до ночи ходили во хмелю. Для них ощущение ежечасной опасности было всего лишь мобилизующим фактором.
Писатель Аркадий Гайдар принадлежал к этому великому поколению. Да, бывало, что он сильно выпивал. При этом ему не нужно было напиваться — ни перед тем, как позвонить Ежову, чтобы спасти жену и сына; ни перед тем, как спасти ценой своей жизни товарищей-партизан…


Гайдароведение без отрыва от производства
В 1960 году я жил уже в Москве и работал в Научно-технической библиотеке Академии строительства и архитектуры СССР. Директором у нас была женщина лет пятидесяти, когда-то очень изящная и красивая, а теперь неизлечимо худая с издерганной нервной системой. Узнав, что я изучаю биографию Гайдара, моя начальница пригласила меня в кабинет и рассказала, что сидела в одном лагере с Соломянской и помнит, как Лию Лазаревну приезжал навестить Аркадий Петрович.
— Посмотреть на живого Гайдара сбежалась вся колония. От волнения лицо женщины порозовело и на короткий срок стало почти молодым. — Гайдар был не только очень знаменит. Он был необыкновенно красив. Это был добрый, улыбающийся богатырь. Лия рядом с ним выглядела совсем маленькой. Многие Соломянской завидовали: «Какой у тебя замечательный муж!» Большинство женщин не знало, что они давно в разводе.
Директриса объяснила, что хлопоты Гайдара, его заступничество за Соломянскую (о чем тоже все знали) не пропали даром. Лию Лазаревну освободили сравнительно скоро, еще до начала войны, в 1940 году. А мою начальницу — только 16 лет спустя..
Ее срок оказался громадным…
* * *
Так выглядела «безразличная ко всему» (если верить заявлениям Б. Г. Закса) личная жизнь А. П. Гайдара в годы Большого террора. Так проявлялось будто бы полное равнодушие писателя к тому, что происходило вокруг.
Здесь уместен вопрос: «Почему, если жизнь Гайдара и его близких в годы Большого террора была наполнена таким драматизмом и даже трагизмом, писатель ни разу не осудил, как утверждает Закс, происходящие события?»
Ответ прост. Аркадий Петрович не делал никаких заявлений в присутствии Закса. Гайдар своему давнему приятелю не доверял. У Аркадия Петровича имелись для этого серьезные основания.


А. Гайдар о Б. Заксе (неизвестная дневниковая запись)
В жизни всегда есть место чуду. Одно такое волшебство произошло со мной.
Это случилось в 1970-х годах. Я написал многостраничное письмо в ЦК ВЛКСМ тогдашнему первому секретарю Евгению Михайловичу Тяжельникову. Я не был с ним знаком. Видел его только издали. И позднее нас никто не познакомил тоже.
Мы пересекались с Евгением Михайловичем на торжественных мероприятиях. Совсем недавно встретились за праздничным столом, но и здесь не пожали друг другу руки. Так сложилось.
Я писал Тяжельникову, что в Советском Союзе недостаточно используется такое великое нравственное, педагогическое и художественное богатство, каким является наследие Аркадия Петровича Гайдара. И предложил целую программу.
Послание мое Евгений Михайлович зачитал на совещании всего аппарата ЦК комсомола.
— Мы ищем, чем занять наших детей, — сказал он, — и вот оказалось, что на самом деле для них имеется громадное поле деятельности.
Представьте мое изумление, когда практически все пункты моей программы были приняты.
• ЦК ВЛКСМ учредил «Знак А. П. Гайдара». Он присуждался раз в год, 22 января, в день рождения Аркадия Петровича, людям любой профессии за успешную работу с детьми на общественных началах.
Каждый год «Знака А. П. Гайдара» удостаивались только 12 человек со всего Советского Союза. Знак стал одной из самых престижных наград в стране. В январе 1985 года в списке награжденных, который публиковался в «Комсомолке», я увидел и свою фамилию.
• Был организован Всесоюзный штаб Тимура при журнале «Пионер». Его начальником стал редактор журнала, мой друг Станислав Александрович Фурин. Меня он взял к себе заместителем (на общественных началах).
На тогдашней новой волне в тимуровской работе, по нашим подсчетам, в отдельные годы принимало участие до 5,5 миллионов детей — примерно 20 % тогдашних школьников.
Штаб Тимура совместно с Центральным советом Всесоюзной пионерской организации имени Ленина провел два всесоюзных слета тимуровцев: один прошел в «Артеке»; другой — в Черкассах, близ тех мест, где Гайдар сражался и погиб.
В пионерском лагере «Артек» была установлена мемориальная доска в честь пребывания Аркадия Петровича в этих романтических местах.
• Наконец, было принято решение об издании нового Собрания сочинений писателя. Его подготовку поручили мне.


Первое Собрание сочинений Гайдара было выпущено в 1955–1956 годах в четырех книгах. Оно стало большим событием в жизни страны. Взрослые и дети впервые получили представление о масштабах наследия Аркадия Петровича. Весенне-зеленые томики и сегодня можно увидеть в книжных шкафах во многих семьях.
Но издание устаревало. Позднее выяснилось, что в него не вошли многие произведения писателя, его разящая, бесстрашная публицистика, не утратившие злободневности фельетоны. А еще отыскались письма, многочисленные дневниковые записи.
Нуждался в обновлении справочный аппарат: сведения о том, когда было задумано произведение, где написано, а затем издано, как новую вещь оценили критики и т. п.
Готовя новое Собрание сочинений, я нашел в дневниках Аркадия Петровича неизвестную ранее запись, которая меня особенно заинтересовала. Она касалась его давнего приятеля, обозначенного литерой «З». Относилась запись к хабаровскому периоду. Аркадий Петрович упоминал о загадочном «З» как о человеке своего круга. Это мог быть только Борис Германович Закс.
Сам Борис Германович к моменту выхода нового Собрания сочинений находился в Соединенных Штатах. Узнать мнение Гайдара о себе тут, в России, он не успел. А в Америке Борис Германович вряд ли с этой записью познакомился.
Привожу ее полностью. Она сделана 24 августа 1932 года.
«Не забыть мне никогда и переход через Сихотэ-Алинь. И как 3. (то есть Закса. — Б. К.) обыскивали на том основании, что где-то поблизости бродит банда.
3. — ничего парень, но он трусоват и поэтому не давал мне остановиться и закурить всю дорогу. А когда я все-таки отстал, то он перепугался (курсив мой. — Б. К.)»[65].
Лучше бы Борису Германовичу оказаться квартирным вором или конокрадом. «Домушники» и похитители лошадей время от времени исправлялись, делались приличными людьми. С трусами это случалось много реже.
Для Гайдара человек, лишенный храбрости, неполноценен. «Трус, — писал он, — чаще гибнет, чем рисковый человек. Трус, он действует в момент опасности глупо даже в смысле спасения собственной своей шкуры (курсив мой. — Б. К.)»[66].
Трусу, знал Гайдар по солдатскому опыту, нельзя ничего доверять. В минуту опасности подведет. Не потому, что от природы безнадежно плох. Помыслы могут быть самые возвышенные. Просто, если потребуются решительность и быстрота, у него не окажется внутренней силы.
Это психофизиологическое явление за много столетий до Гайдара подметил народ. «У труса, — говорили наши предки, — душа уходит в пятки».
На самом деле уходит в пятки не душа, а заряд биологической энергии, который накапливается и хранится в солнечном сплетении. Если человек ее лишается, то помимо своей воли совершает не те поступки, которые необходимы, а те, которые легче.
Создатель «Американских мемуаров» стал классическим примером труса. Пока Аркадия Гайдара почитали классиком советской литературы, героем двух войн, Закс писал: «Это был человек с удивительным здоровым духом, чистым и по-детски непосредственным»[67].
Когда же началась антигайдаровская кампания, Закс не произнес ни одного слова в защиту писателя. Одинокий, истрепанный жизнью человек, он посчитал, что бить мертвого Гайдара для его, Закса, слабого здоровья будет полезней.
В своей оценке личности Закса Аркадий Петрович смотрел почти на 75 лет вперед.
Вот почему Гайдар при добродушно-снисходительном отношении к Заксу не вел с ним никаких разговоров о 37-м годе и вообще о Большом терроре. Закс писал чистую правду, когда заявил в «Американских мемуарах», что никогда ничего от Гайдара о Большом терроре «не слышал».
Понятно, что в 1930-е годы, когда объявилось множество осведомителей, доверять секреты слабовольному, трусоватому Боре Заксу было просто нельзя. В его присутствии все знакомые замолкали.
Одно обстоятельство своей тогдашней жизни Гайдар оберегал от Бориса Закса особенно тщательно. Аркадий Петрович уже давно работал над новой книгой. Свое отношение к Большому террору он собирался высказать на ее страницах.
Понимал ли Гайдар, что затея опасна? Безусловно. Аркадий Петрович обладал мощным и четким аналитическим умом. Кроме того, ему были известны печальные факты.
Первым против нарастающего бесправия в Советском Союзе высказался знаменитый публицист и фельетонист Михаил Кольцов. Он был мудр и осторожен. Кольцов опубликовал в газете «Правда» статью «Личный стол». В ней «журналист № 1» как бы недоумевал по поводу того, что загадочную власть над людьми незаметно обрели кадровики — молчаливые, малограмотные сотрудники «личных столов».
Кольцова вскоре по прямому указанию Сталина арестовали, а затем и расстреляли.
Еще одним бесстрашным человеком оказался Бруно Ясенский. Это был коммунист, который в свое время бежал из панской Польши в советскую Россию. Ясенский начал писать роман «Заговор равнодушных». Революционер-интернационалист, наш разведчик-нелегал, который часто рисковал жизнью ради спасения соратников, Ясенский возмущался на страницах своего романа тем, что люди трусливо молчат, когда один за другим пропадают их близкие, друзья и соседи. Роман, о котором знал узкий круг друзей, Бруно Ясенский не дописал: кто-то донес. Писатель был арестован и тоже расстрелян[68].
Аркадий Петрович знал обе истории. В литературной среде они шепотом, но бурно обсуждались.

«ПРОКЛЯТАЯ "СУДЬБА БАРАБАНЩИКА" КРЕПКО ПО МНЕ УДАРИЛА»
Жизнь за детей
Новую книгу Аркадий Петрович задумал в 1936 году. Поводом для нее послужило вот что. На окраинах, а затем уже и в центре Москвы сначала боязливо попрошайничали, а затем стали воровать и разбойничать дети. Еще после Гражданской войны, много путешествуя по Советской стране, Гайдар часто встречал беспризорных подростков. Большинство потеряло родителей от голода или боевых действий. Откуда же взялось столько беспризорников теперь?
Аркадий Петрович обратился к начальнику соседнего отделения милиции. Тот объяснил по секрету: подростковые шайки (куда входили и девочки) — одна из тупиковых проблем столицы. Преступления совершали дети, родители которых были арестованы. В лучшем случае у кого-то осталась бабушка с крошечной девяносторублевой пенсией. Грабеж для этих подростков становился единственным средством существования, чтобы не умереть с голоду…
Разъяснение потрясло Гайдара. Человек импульсивный, он принял решение выступить в защиту детей, которых первое в мире социалистическое государство сначала лишило родителей, а затем толкнуло на путь преступлений.
Но как это сделать? Где выступить? Газеты никаких статей на подобную тему не печатали. Сведения о ежедневных арестах, о разрушении сотен тысяч семейств в печать не попадали. Тогда Гайдар задумал написать книгу. Ведь литератор имеет право на художественный вымысел.
Вот семья: отец, мать, сын. Живут скромно, дружно, по-своему счастливо. Но кто-то этому тихому счастью позавидовал. Что-то куда-то написал. Правда или нет написанное, выяснением никто не занимался.
Отца арестовали. С матерью тоже что-то случилось. Сын остался без копейки денег. Все друзья и знакомые родителей разом куда-то подевались. Хороший мальчишка, не желая себе и окружающим дурного, покатился под гору и на самом деле стал опасен. Сначала для окружающих. Потом — для страны.
Таким был замысел 1936 года.
О существовании столь бесстрашного варианта «Судьбы барабанщика» я впервые услышал от Льва Абрамовича Кассиля. Это случилось в 1962 году. Уже несколько месяцев я занимался расследованием обстоятельств гибели Аркадия Петровича. Мне посчастливилось разыскать товарищей Гайдара по Юго-Западному фронту и партизанскому отряду. Новые сведения оказались сенсационными. На радио готовилась моя первая в жизни передача «Партизан Аркадий Гайдар».
Мой редактор, Лидия Сергеевна Виноградская, прежде чем выпустить никому не известного журналиста в эфир, решила посоветоваться с Львом Абрамовичем Кассилем, который возглавлял объединение детских и юношеских писателей. Лев Абрамович пригласил меня к себе.
В рабочем кабинете автора «Кондуита и Швамбрании», в квартире великого певца Леонида Витальевича Собинова, состоялся поворотный для моей судьбы разговор. При мне Кассиль позвонил Виноградской и сказал, что собранные мною факты он считает убедительными. В тот же вечер Лев Абрамович придумал и название моей будущей книги — «Партизанской тропой Гайдара».
Оба взволнованные новыми сведениями о героизме и гибели Аркадия Петровича, мы говорили с Кассилем допоздна. Коснулись «Барабанщика». Лев Абрамович сказал:
— Вариант «Судьбы барабанщика», где отца мальчика арестовали по доносу, был. Такой вариант реально существовал. Он был написан. Мне о нем рассказывал сам Аркадий.
Это подтвердили Валентина Сергеевна и Рувим Исаевич Фраерманы. Гайдар им читал вариант «Барабанщика», в котором отец Сережи был арестован по доносу. Случилось это у них в квартире на Большой Дмитровке — ее окна выходили прямо на Генеральную прокуратуру.
На обоих супругов начало повести произвело очень сильное впечатление, но возникли сомнения относительно проходимости мотива ареста. Гайдар писал «Барабанщика» не для того, чтобы спрятать рукопись под матрац. Он был намерен книгу опубликовать. В первую очередь в «Пионере».
В жизни смешное и трагическое иногда сбивается в один комок. Гайдар был должен «Пионеру» большие деньги, полученные за якобы написанную повесть «Бумбараш». Повесть он так и не закончил. И вот теперь, вознамерясь предложить журналу «Судьбу барабанщика», Аркадий Петрович, среди прочего, рассчитывал погасить давний долг…
Валентина Сергеевна работала в ту пору заместителем главного редактора «Пионера». Она предложила Гайдару прийти утром в редакцию, чтобы посоветоваться с Бобом. Так друзья называли Вениамина Абрамовича Ивантера, главного редактора.
Гайдар пришел. Совещание состоялось. Оно в буквальном смысле оказалось секретным. На нем присутствовало несколько человек. Аркадий Петрович, как всегда, прочитал на память несколько первых страниц. Впечатление было оглушающим. Но мудрый и дальновидный Боб Ивантер сразу же заявил, что донос как мотив ареста отца не пройдет. Не пропустят цензоры. И вообще, такая подробность, да еще в произведении для детей, может иметь самые неприятные последствия.
В кабинете Ивантера договорились, что Аркадий Петрович больше нигде этот вариант читать не будет. Иначе поползут слухи. А другие участники совещания в свою очередь пообещали, что не станут нигде рассказывать о новой повести…
Третьим источником информации на ту же тему стала Наталья Владимировна Ильина. Она работала в «Пионере» еще при Ивантере. Когда Вениамин Абрамович ушел на фронт, Наталья Владимировна стала главным редактором. В 1960-е годы, при Ильиной, я в журнале печатался. В частности, опубликовал там несколько глав из книги «Партизанской тропой Гайдара».
Н. В. Ильина знала о секретном совещании в редакции и помнила о том впечатлении, которое произвело чтение Аркадием Петровичем первого, тут же засекреченного варианта «Барабанщика».


Хроника эпохи леденеющей оттепели
Чтобы сегодняшний читатель сумел представить, какое пугающее впечатление должен был произвести первый вариант «Барабанщика», расскажу позднейшую историю.
В начале 1970 года в издательстве «Молодая гвардия» в серии ЖЗЛ готовилась к выходу моя книга «Гайдар». Естественно, что я писал и о «Барабанщике». Времена были относительно либеральные, и я сдержанно упомянул, что в первом варианте повести отец Сережи Щербачова был арестован по доносу.
Сначала от этого абзаца пришла в ужас Юлия Валерьевна Василькова, мой редактор. Василькова была крупная, яркая, замечательной красоты женщина. Юлия Валерьевна сходу заявила, чтобы это я убрал «своими руками». Автором я был во все времена трудным. Дорожил каждым словом, если оно содержало достоверную информацию, и защищал его, сколько хватало сил.
Естественно, что это я убрать не согласился. Василькова растерянно сказала:
— Тогда идите к Сергею Николаевичу. Пусть он решает.
Заведующий редакцией С. Н. Семанов прочитал рукопись. Как пишущий человек он мне посочувствовал, но как администратор заявил: «Сам этот вопрос я тоже решить не могу. Я должен посоветоваться».
Советовался долго, потому что его непосредственный начальник, заместитель главного редактора Хелимендик (имя и отчество я, к сожалению, забыл) хотел познакомиться с рукописью сам.
Хелимендик прочитал.
— В целом ему понравилось, — обрадовал меня Семанов. — Но про абзац с доносом решительно заявил: «Ни в коем случае».
— Тогда я пойду к Хелимендику, — заявил я Семанову.
— Он вас не примет. Авторов он не принимает, — четко оповестил меня о моих авторских правах Сергей Николаевич.
Я стал звонить Хелимендику. В любой час — утренний ранний или вечерний поздний — завораживающий девичий голос, узнав, кто спрашивает, любезно сообщал: «Товарищ Хелимендик взять трубку не может».
Тогда я выяснил, к которому часу Хелимендик приходит на работу. Явился рано поутру, когда уборщицы еще мыли коридоры. Выяснил у них, что недоступный для простых советских авторов товарищ Хелимендик уже находится в своем кабинете. Минуя встрепенувшуюся секретаршу с обворожительным голосом, я проник в начальственное логово…
В обыкновенной комнате с убогой фанерной мебелью я увидел очень молодого, симпатичного парня в старательно отглаженных брюках и свежайшей рубашке. Так гладить брюки умели только в студенческих общежитиях. Я понял, что у Хелимендика в Москве, скорее всего, еще нет даже квартиры.
Когда я назвался, хозяин фанерного святилища покраснел, смутился, то есть повел себя совсем не так, как положено грозному и недоступному начальнику.
Не кривя душой, он похвалил рукопись. А по поводу абзаца с доносом повторил: «Ни в коем случае».
Тогда я, глядя ему в глаза, произнес фразу, которой горжусь до сих пор:
— Гайдар, — заявил я ему, — в 1937 году, рискуя жизнью, не побоялся написать целую повесть. А мы с вами, его читатели, в 1970-м боимся об этом даже сказать.
Хелимендик покраснел еще больше и пообещал:
— Я посоветуюсь с Ганичевым.
Валерий Николаевич Ганичев был директором издательства. Он отличался известным свободомыслием, которое оказывалось возможным благодаря поддержке из очень серьезных кабинетов в ЦК партии.
Читал он рукописи и книги быстро. Меня пригласили к нему для короткой беседы. Ганичев не без гордости заявил:
— Абзац ваш про донос оставляем.
Я был потрясен и от души его поблагодарил. На обратном пути зашел к Хелимендику — поделился радостью. Забежал к Семанову. Он ответил что-то невнятно-загадочное. Естественно, я поспешил обрадовать и успокоить Юлию Валерьевну.
А через несколько дней Василькова позвонила:
— Ваш абзац снял цензор.
Я бросился к Ганичеву. Он принял меня, но был печален.
— Сначала не пропустил издательский цензор. Я позвонил председателю цензурного комитета. Он тоже с кем-то советовался. Не разрешили. Другие ваши абзацы разрешили. А этот — не позволили.
У кого на полках еще стоит моя книга «Гайдар», выпущенная в 1971 году, пусть откроет 306-ю страницу и сам убедится — все изрезано.
А в 1938 году абсолютно трезвый, ясный духом, полный бесстрашия и боли за судьбы сирот А. П. Гайдар намеревался заявить открытым текстом родной большевистской партии и любимому советскому правительству: «Аресты хороших людей по ложным доносам плодят детей — опасных преступников».
Самого А. П. Гайдара арест и смерть за попытку такого заступничества не страшили.


Зашифрованная повесть
Гайдар согласился с Бобом Ивантером, что печатать повесть с доносом нельзя. Риск очень велик. Пострадает не только он, Гайдар. Могут пострадать и другие люди. И Аркадий Петрович пошел на хитрость. Он задумал книгу с двойным сюжетом — внешним и потайным, «подводным».
Внешний сюжет был выстроен занимательно и драматично. Отца мальчика здесь тоже арестовывали, но за растрату. Сережа оставался один — вокруг него образовывалась пустота. И он покатился вниз. Сначала Сережа попал в общество мелких уголовников, а затем в компанию настоящих врагов народа, которые работали на заграничную разведку.
История заканчивалась относительно благополучно. Сережа догадывался, кто такие его мнимый дядя и Яков. Желая помешать им скрыться, Сережа стрелял в них из найденного пистолета.
А в финале досрочно (что случалось крайне редко) из заключения возвращался отец, то есть конец получался благополучно-счастливым.
Таков, повторяю, был внешний, маскирующий сюжет. Но «Судьба барабанщика» волнует и сегодня. События книги перемежаются воспоминаниями Сережи об отце.
Из этих коротких лирических эпизодов Гайдар выстраивал второй, по сути главный, «подводный» сюжет. В повести «Судьба барабанщика» Гайдар воспроизвел атмосферу и нарисовал портрет Убийственного Времени.
Вчитайтесь и вслушайтесь. Эти строки писались в 1937–1938 годах, когда десятки тысяч квартир в Москве были запечатаны страшными белыми полосками со штемпелем: «Народный Комиссариат Внутренних Дел СССР. Для пакетов».
Повторяю: строки, как и вся повесть, предназначались для немедленного опубликования.
«Но тревога — неясная, непонятная — прочно поселилась с той поры в нашей квартире, — вспоминал Сережа. — То она возникала вместе с неожиданным телефонным звонком, то стучалась в дверь по ночам под видом почтальона или случайно запоздавшего гостя, то пряталась в уголках глаз вернувшегося с работы отца…»
Произошел арест. Гайдар нарочно рассказал, что случилось это днем, когда Сережа был еще в школе. Как выводили отца из квартиры, как сажали в «воронок», видел весь дом. А когда арестовывали мнимых врагов народа, увозили их ночью. Гайдар для чисто внешней маскировки как бы отделял одни события от других.
«Прощай! — думал я (то есть Сережа. — Б. К.) об отце (после суда. — Б. К.). — Сейчас мне двенадцать, через пять будет семнадцать, детство пройдет, и в мальчишеские годы мы с тобой больше не встретимся».
Жизнь загнала Сережу в угол. Рядом не оказалось ни одного человека, к которому можно было бы кинуться за помощью. И Сережа в минуту отчаяния воскликнул: «Будь проклята такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я так не хочу!»
Народная мудрость предостерегает: «В доме повешенного не принято упоминать о веревке».
Число осужденных и расстрелянных уже исчислялось в стране миллионами. А садистский ум Великого Инквизитора додумался до того, что суды и казни советские люди, «строители коммунизма», обязаны были встречать одобрением и массовым уличным ликованием.
Между тем, в повести «Судьба барабанщика» Сережа «такую жизнь» проклинал.
На самом деле «великую сталинскую эпоху» проклинал исключенный из большевистской партии писатель Аркадий Гайдар. С присущей ему дерзостью и бесстрашием он собирался перехитрить сверхбдительных сотрудников Главлита (так стыдливо именовали цензуру). Гайдар планировал печатать новую повесть в массовых изданиях для детей. Принадлежали эти издания Центральному Комитету ВЛКСМ.


Советская рулетка
Хитрость удалась. Положение спас внешний сюжет. Повесть выглядела, как история мальчика, который остался один, попал в дурную компанию, но осознал, что перед ним враги, и вступил с ними в неравный бой. Он защищал Родину.
Стараниями Боба Ивантера «Судьбу барабанщика» без проволочек разрешили печатать в «Пионере». Единственная проблема заключалась в том, что в журнале от сдачи рукописи в набор до появления номера проходило три месяца.
А слух о новой, приключенческой и остро патриотической повести Гайдара мгновенно разлетелся сначала по Москве, а там и по стране. Долго ждать выхода «Барабанщика» никто не желал. Прежде всего, комсомольское начальство. А поскольку выпуск всей печатной продукции для детей был отдан ЦК комсомола, то с полного согласия Ивантера был выстроен такой график обнародования «Барабанщика»:
• «Пионерская правда» (она самая оперативная, из номера в номер);
• «Пионер» (в двух или даже трех номерах);
• отдельная книга в Детиздате.
Тут же появились претенденты на художественное воспроизведение повести. О готовности читать «Судьбу барабанщика» заявило руководство детской редакции радио. Телевидения тогда еще не существовало. Детская радиоредакция была на весь Советский Союз одна. Чуть позднее предполагалось сделать инсценировку для очень популярного «Театра у микрофона». Это была уже редакция взрослая.
Большой отрывок «Барабанщика» попросил малоизвестный журнал «Колхозные ребята». А из Одессы пришла телеграмма-молния. Тамошняя киностудия была готова в ближайшее время приступить к съемкам одноименного фильма. Оплата за сценарий — по высшей категории.
Это был новый, беспистолетный вариант игры в «русскую рулетку», где все участники делали вид, будто не понимают, о чем реально идет речь в «Судьбе барабанщика». Десятки, а может, и сотни людей считали своим долгом помочь обнародованию повести Гайдара в бумажной, звуковой или кинематографической (как мы теперь говорим) версии. Все участники небывалой игры сознавали, чем они рискуют. Но риск их не останавливал.
«Пионерская правда» тем временем объявила: «Ребята, на днях мы начинаем печатать большую новую повесть. Какую? Это вы скоро узнаете. Следите за газетой».
Будто из суеверия газета не указала ни автора (хотя для рекламы его имя очень даже годилось!), ни название повести.


В ожидании небытия…
2 ноября 1938 года «Пионерская правда» опубликовала первые главы «Судьбы барабанщика». Под отрывком стояло: «Продолжение следует». Газета выходила три раза в неделю.
Назавтра тот же отрывок был прочитан по радио. Теперь уже диктор объявил: «Продолжение следует».
Взрослые рвали газету из рук детей.
Кто-то слышал первые главы «Барабанщика» по радио дома. Кто-то на улице. Тогда на фонарных столбах висели громадные репродукторы с раструбами. И люди плакали, стоя возле столбов.
И было от чего заплакать, когда артист читал по радио: «…Вбегая к себе во двор… громко отбивал я линейкой по ранцу торжественный марш-поход, когда всей оравой кинулись… мне навстречу (соседские ребятишки. — Б. К.), наперебой выкрикивая, что у нас дома был обыск и отца моего забрала милиция и увезла в тюрьму».
Об арестах и обысках (я уже говорил) тогда вообще не писали. Но поскольку аресты каждый день происходили, люди сообщали о них шепотом или даже иносказательно: «В соседнюю квартиру ночью опять приходили гости». Квартиры были коммунальные. В каждой комнате — семья. Ездить по ночам в одну и ту же коммуналку можно было долго.
А в «Судьбе барабанщика» об аресте отца было заявлено открытым текстом. Это воспринималось людьми как предвестие добрых перемен. Однако перемен не произошло. Продолжение не появилось.
Истинный смысл повести был разгадан. Точнее — подсказан доносом. Точным. Привычным. Профессиональным. Молниеносным. Быстро доставленным по хорошо известному адресу.
Доносы на Аркадия Петровича (в разной форме) поступали куда надо регулярно, лишь только выходила его новая книга. Такое уже случалось после выхода «Военной тайны» и «Голубой чашки». И вот теперь — сразу, нетерпеливо, после опубликования самых первых глав «Барабанщика» в «Пионерской правде». Некто завистливо, ненавидяще, мстительно отслеживал каждый шаг «баловня судьбы» Аркадия Гайдара.
Повесть тут же была запрещена. В «Пионере» и Детиздате в мгновение ока рассыпали набор. И не только «Барабанщика» — всех книг Аркадия Петровича, которые находились в производстве. А рассказы и повести Гайдара выходили непрерывно, как автомобили на фордовском конвейере. Их тут же раскупали — такова была душевная потребность в этих книгах у советских детей.
В Одессе прервали съемки фильма и телеграфировали Гайдару о необходимости без промедления вернуть аванс. Беспардонность объяснялась просто: студия опасалась, что, помешкав, она уже никогда не получит деньги обратно…
Никто не сомневался, что дни Гайдара сочтены. В библиотеках, не дожидаясь указаний, стали снимать с полок «РВС», «Школу», «Военную тайну» и «Дальние страны». Книги сжигали прямо во дворах.
Мне рассказывал Рувим Исаевич Фраерман: Гайдар сам ходил по детским библиотекам. Бывал и в тех, где его знали, куда еще недавно приглашали выступить перед ребятами. Аркадий Петрович говорил, что ему нужно срочно произвести правку для нового издания, просил на полчаса «Школу» или «Военную тайну». Библиотекари, не подымая глаз, отвечали, что все его произведения на руках.
Однажды он пришел в читальный зал. Здесь литературу на дом не давали. Поэтому и книги Гайдара должны были оставаться на месте. Аркадий Петрович попросил разрешения просмотреть «Школу» и «Военную тайну». Пожилой библиотекарь рабоче-крестьянского происхождения по-большевистски прямо заявил:
— Этот Гайдар оказался врагом народа. Проводил диверсионную работу среди наших детей. Он арестован. Его книги мы сожгли… А вы, гражданин, собственно, кто такой будете? Почему вас эти диверсионно-вражеские книги так интересуют? Предъявите документик. Или я вызову милицию.
— Кто я буду? — насмешливо и грустно переспросил Аркадий Петрович. — Я тот самый Гайдар[69].
…Аркадий Петрович ждал ареста. Он старался реже выходить на улицу, никого не приглашал в гости, чтобы не подвести хороших людей. В эти дни он раздал на хранение большую часть своего архива. Это были официальные документы о службе в Красной армии, дневники (начиная со школьного), рукописи, фотографии разных лет, в том числе детские. По меньшей мере, половина бумаг, которые Аркадий Петрович отдал товарищам и знакомым, погибла.
То, что удалось сберечь, вошло позднее в знаменитый сборник «Жизнь и творчество А. П. Гайдара», подготовленный супругами Фраерманами и впервые выпущенный Детгизом в 1951 году. Эти материалы легли в основу всех позднейших биографических публикаций о писателе.


Парадокс «великой сталинской эпохи»
Гайдар почти не спал по ночам и засыпал лишь к утру, когда старательные дворники начинали соскребать с тротуаров лед. Это означало: наступил новый день. До полуночи, скорее всего, никто не приедет.
1 февраля 1939 года, как раз на рассвете, когда, по расчетам, сдали свою вахту «экспедиторы» с Лубянки и заступили на свои посты дворники, Гайдар, наконец, заснул. И тут позвонили в дверь. Все произошло так, как еженощно происходило в тысячах других домов. Только на этот раз ночные посетители со своим «воронком» подзадержались. Гайдар быстро, но без суеты оделся. Вышел в прихожую, отомкнул замок. У дверей стоял совершенно штатский человек. Стоял один. И человека этого Аркадий Петрович хорошо знал. Это был его приятель.
По бледности измученного лица Аркадия Петровича ранний гость понял, что звонок его был принят за визит совсем других посетителей.
— Прости, Аркадий, но у тебя не работает телефон.
— Да. Его срезали. «За неуплату».
— А я, понимаешь, сегодня дежурил в «Известиях». Был «свежей головой»[70]. Пришел тассовский материал[71]. Я захотел тебя поздравить. Поздравляю тебя. Горжусь и очень рад.
Приятель никогда много не пил и сейчас не походил на пьяного. Гайдар тоже давно не пил. Тем более по утрам. При этом он не понимал ни одного слова из тех, что говорил ему визитер. Так, случалось, в Хабаровске он не мог понять китайца.
— С чем ты меня собрался поздравлять? Какой тассовский материал? Что ты мелешь? — раздраженно спросил Гайдар.
— Ты ничего не знаешь?!
— Ничего.
— Тебя же наградили орденом!
Лицо Гайдара исказилось. Шутка прозвучала издевательски. В журналистской среде розыгрыши были в моде. Но требовался такт и вкус, чтобы различать, когда и по какому поводу можно острить.
Приятель не ведал всех подробностей жизни Гайдара в последние три месяца. Догадываясь, что говорит невпопад, испуганно протянул номер «Известий», который еще не успел поступить в киоски.
— Вот газета.
На первой странице был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выдающиеся успехи в развитии советской литературы…» В разделе «орденом «Знак Почета» стояло: «Гайдара Аркадия Петровича».
Подпись: «М. И. Калинин».
* * *
Вместо ордера на арест — орден.
Вместо уже отчасти знакомой Лубянки — Кремль.
Вместо спившегося и циничного следователя с папиросой в зубах — встреча с вежливым, улыбающимся Михаилом Ивановичем Калининым.
От случившейся метаморфозы можно было сойти с ума.
* * *
«Знак Почета» не был «высокой наградой». В ряду других орденов он стоял на последнем месте. Такой же получили совсем еще молодые Лев Кассиль и Агния Барто. Однако список завизировал Сталин. Это свидетельствовало о его, Аркадия Гайдара, благонадежности. Его книги теперь никто не имел права бросить в огонь.
В десять утра явился (тоже без звонка!) корреспондент «Литературной газеты»: «Разрешите взять интервью». Разрешил. Свой орден Аркадий Петрович назвал «замечательным талисманом». Объяснять репортеру, что «талисман» спас его от ареста, Гайдар не стал. Всегда сдержанный, чуждый патетики, он заявил репортеру, что к нему «пришло большое счастье»[72].
…Аркадий Петрович до конца своих дней верил в спасительную силу «талисмана». Даже попав в 1941 году в окружение под Киевом, а потом став бойцом партизанского отряда под Леплявой, Гайдар продолжал носить орден над карманом своей гимнастерки. И его не задела ни одна пуля. Лишь когда положение отряда совсем ухудшилось, Аркадий Петрович поддался уговорам и привинтил орден «Знак Почета» к нижней рубашке. Через два дня Гайдар погиб.
Может, не стоило поддаваться уговорам?
Ведь «талисман» в буквальном смысле «упал с Неба», когда до новых разговоров в «казенном доме» на Лубянке оставались считанные часы. Вероятно, от нечеловеческой усталости в нечеловеческих условиях после поражения партизанского отряда Гайдар позволил себе на короткий срок усомниться в могуществе «талисмана».
…После репортера из «Литературной газеты» явился курьер из Детиздата.
— Вас, уважаемый Аркадий Петрович, убедительно просят немедленно прийти в дирекцию.
Последний раз Гайдар был в издательстве три месяца назад, когда рассыпали набор «Барабанщика». Главный редактор его не принял. Больше того, заперся в кабинете. На дверях кабинета стоял так называемый французский замок. У этого запорного устройства была одна всем известная особенность. При отсутствии ключа замок легко отпирался двухкопеечной монетой. Аркадий Петрович нашел в кармане галифе такую монету, отомкнул замок и вошел. На лице главного редактора читался ужас. Любая уборщица могла теперь заявить, что главный редактор в своем кабинете о чем-то шептался с еще гуляющим на воле врагом народа.
Разговаривать было не о чем. И не с кем.
Что отчасти оправдывало главного редактора: в Детиздате недавно арестовали пока еще четвертого директора.
А тут еще история с «Барабанщиком».
…И вот, спустя ровно три месяца — приглашение.
В том же кабинете с французским замком на дверях собралось все потрясенное руководство издательства. Не было только директора. Где находился прежний, четвертый, — никто не знал. А нового, пятого, пока еще не назначили. Тут же в кабинете присутствовали и сотрудники отдела печати ЦК комсомола. На зеленом сукне стола лежали уже отпечатанные и подписанные главным редактором договора на издание всех до единого произведений А. П. Гайдара. Не были забыты даже крошечные рассказы типа «Маруся». Их предполагалось выпустить для самых маленьких читателей миллионным тиражом.
Как деликатно объяснили автору, все эти книги решено немедленно переиздать «взамен ошибочно сожженных». От Аркадия Петровича требовалось («конечно, если Вас не затруднит») поставить подпись под каждым договором.
Гайдар был потрясен могуществом еще не полученного ордена.
Из Детиздата отправился пешком к Фраерманам, которые жили неподалеку:
— Похоже, я не только остаюсь на свободе, — сказал он Рувиму Исаевичу. — Я еще становлюсь очень богатым, — и шлепнул о стол толстой пачкой договоров.


История «талисмана»
В начале 1938 года поступило указание из Кремля представить отличившихся писателей к награждению орденами. Гайдар был включен в первый список: «орденом Ленина» — вместе с Н. Асеевым, И. Виртой, В. Катаевым (неслыханным успехом пользовался его «Белеет парус одинокий»), С. Маршаком, А. Твардовским, А. Фадеевым и М. Шолоховым. За исключением Николая Вирты (слабый, но одобренный Сталиным роман «Одиночество», про антоновщину) соседство было достойное.
Аркадий Петрович к тому моменту напечатал «РВС», «Школу», «Военную тайну», «Голубую чашку» и свое место в ряду первых как детский прозаик занимал по праву.
Но когда утрясали списки, кто-то вдруг вспомнил: «А Гайдар-то ведь пьет!», словно из всего Союза писателей пил он один, а Фадеев или, скажем, Шолохов потребляли только кипяченое молоко.
Фамилию Гайдара перенесли во второй список: «орденом Трудового Красного Знамени». Соседство оказалось тоже неплохое: М. Зощенко, Вс. Иванов, А. Макаренко, К. Паустовский, К. Федин, а из детских писателей — Лев Квитко. Однако насчет Аркадия Петровича уже возникло стойкое сомнение. А главное, опасение: вдруг из-за Гайдара в ЦК партии начнут перетряхивать весь список? И Аркадия Петровича вообще вычеркнули.
В последний момент перед отправкой документов в наградной отдел Президиума Верховного Совета СССР в кабинете Фадеева раздался звонок из ЦК партии. Фадееву было рекомендовано: поэта Сергея Михалкова из представленных к ордену «Знак Почета» включить в раздел «орденом Ленина».
Сергею Михалкову было 25 лет. Он успел напечатать «Дядю Степу», сколько-то малышовых стихотворений и одно лирическое — «Светлана», которое Михалков отнес в «Известия». Оно вышло в день рождения Светланы Сталиной. На страницах газеты это лирическое произведение приметили желтые рысьи глаза одного усатого читателя.
…В Союзе писателей после звонка из ЦК началась суматоха. Требовалось перепечатать первый список представленных к наградам и последний. В последнем освободилась одна строка. И Фадеев, как мы убедились, человек сложный, порой непредсказуемый, но часто достаточно смелый, своей рукой вписал в опустевшую строчку: «Гайдара Аркадия Петровича».
Бумаги ушли наверх. Пока их там рассматривали, взвешивали и перепроверяли, был запрещен «Барабанщик».
Знал ли об этом Фадеев? Конечно. Ведь это был не столько литературный скандал, сколько политический.
По тогдашнему «кодексу партийной чести» Фадеев обязан был немедля поставить в известность ЦК ВКП(б), что в список представленных к награде (по его, Фадеева, личному недосмотру) попал гражданин Гайдар Аркадий Петрович, который пытался опубликовать повесть, где выражено открытое сочувствие арестованному растратчику и его двенадцатилетнему сыну (мальчик, в свою очередь, оказался связан с бандой диверсантов).
Вероятно, Фадеев все взвесил и звонить не стал. Опытный аппаратчик, он знал: «сигнал» будет иметь печальные последствия. Награждения вообще не состоятся. А ему было очень важно, чтобы писатели получили свои ордена. Фадеев надеялся, что НКВД хоть на время отцепится от Союза писателей.
На случай же, если бы его спросили: «Почему, товарищ Фадеев, вы не приняли во внимание, что был рассыпан набор последней повести Гайдара?» Фадеев мог ответить: «Я принял. Но учитывая, что никакого официального документа не поступило, я счел, что это внутриредакционные дела».
Время от времени Александр Александрович звонил или заезжал в ЦК партии. Его принимали деловито и тепло: всем было хорошо известно, что к Фадееву благоволит Сталин. Вождь высоко ценил роман «Разгром». И еще Сталину нравилось, что Фадеев не боится с ним спорить. Вождь ценил писателя за смелость и разрешал ему дерзкие высказывания. Хотя Сталин видел (как и другие), что Фадеев рано и быстро стал седым.
Несколько машинописных листков на бланке Союза писателей приближались к Главному письменному столу в Кремле. Заметит хозяин стола, что один из представленных к правительственной награде замешан в литературном скандале?
Не заметил. Тем же красным карандашом, которым он подписывал смертные приговоры, вождь начертал: «И. Ст.». И, сам того не желая, спас человека. Причем не одного. Спас Боба Ивантера; спас сотрудников «Пионерской правды» и детской редакции радиовещания; спас редакторов Детиздата, с которыми Аркадий Петрович многие годы работал; спас молодых ребят из отдела печати ЦК комсомола. Спас даже наглецов с Одесской киностудии.
По семейному преданию, первенец семьи Голиковых — Аркадий — родился в рубашке.
1 февраля 1939 года Аркадий Петрович Гайдар-Голиков родился в рубашке во второй раз.


Второй бросок на амбразуру
Спустя несколько дней после выхода Указа Аркадию Петровичу пришлось лечь в клинику. Сказалось напряжение последних месяцев. Впрочем, пробыл он там недолго. Когда вернулся, его ждало приглашение в Кремль.
Накануне визита к Калинину Дора Матвеевна долго штопала и парила старую гимнастерку: больше идти было не в чем. К тому моменту остальные писатели уже получили свои награды. Калинин вручил Гайдару его «талисман» в полуофициальной обстановке. Около часа они говорили о воспитании детей и литературе. Калинин, человек начитанный, любил иногда тиснуть водянистую статейку на педагогическую тему.
Для Гайдара стало очевидно: на какое-то время он вне подозрений. Мало того, неприкосновенен. И Аркадий Петрович решил воспользоваться нежданным формальным благорасположением вождя.
Перед каждым серьезным шагом Гайдар приходил к Фраерману. Это был годами отработанный ритуал. Аркадий Петрович являлся тщательно выбритый, отпаренный в бане, в белоснежной рубашке. Фраерман был для него главным советчиком и главной опорой во всех житейских неурядицах и коллизиях.
В том же виде Гайдар явился и на этот раз.
— Рува, — сказал он, — я все же хочу напечатать «Судьбу барабанщика». Как ты на это смотришь?
Насмешливый, по-оракульски сдержанный Фраерман зашелся от крика:
— Мишугинэ! — что по-еврейски означало «сумасшедший». — Ты случайно остался жив. Ты снова хочешь положить голову на плаху?
— Но Рува! Во-первых, сейчас никто не осмелится меня в чем-либо обвинить. Во-вторых, ни за что погибают не только взрослые, но и дети. Должен кто-нибудь заступиться хотя бы за детей?
Не знаю и не понимаю, как Гайдару это удалось. Рувим Исаевич мне тоже не сумел объяснить, но в 1939 году повесть «Судьба барабанщика» вышла отдельной книгой в Детиздате.
По поводу всей драматической эпопеи в дневнике Аркадия Петровича сохранилась короткая запись: «Проклятая "Судьба барабанщика" крепко по мне ударила»[73].

ВТОРАЯ БОЛЬШАЯ ЛОЖЬ БОРИСА ЗАКСА: «ГАЙДАР БОЛЕЛ МДП»[74]
Б. Г. Закс подделал диагноз А. П. Гайдара
…У каждого человека есть предмет гордости. Я, например, в детстве гордился боевыми наградами моего отца. А Борису Германовичу льстило, что, живя с Аркадием Петровичем в одной комнате, он дважды наблюдал начало тех самых приступов болезни, из-за которых Гайдар был вынужден время от времени лечиться в психоневрологических клиниках. Очевидец этого редкого и драматического зрелища, Закс все последующие годы больше всего ценил себя в качестве уникального специалиста по недугам и (как он с годами всерьез полагал) порокам Гайдара.
Возраст делал с Заксом свою разрушительную работу. Если в воспоминаниях 1946 года Борис Германович писал о болезни Гайдара с сочувствием, то в «Американских мемуарах» приступы того же самого недуга он подает уже в насмешливо-обличительном тоне. Обновленная трактовка болезни Аркадия Петровича и подсказала Солоухину решение заявить, что Гайдар страдал садистскими наклонностями и что «воспоминания Б. Г. Закса подтверждают это»[75].
Чтобы «Американские мемуары» обрели весомость, Борис Германович решил придать им исследовательско-медицинский уклон. Полвека спустя после гибели Гайдара Закс поставил своему «старшему другу» скандально-сенсационный диагноз — «маниакально-депрессивный психоз».
Между тем, как свидетельствуют сохранившиеся документы, Гайдар таким заболеванием никогда не страдал.
Напомню: в 1919 году во время боя рядом с Аркадием Голиковым разорвался артиллерийский снаряд. Шрапнельные пули попали в ногу, а самого Аркадия взрывная волна сорвала с седла.
Упал он плохо — на спину и плашмя. Получил сильную контузию головы, но еще больше досталось позвоночнику. Позвонки не треснули, не сломались, но на позвоночнике, одном из главных регуляторов нашего организма, этот удар спустя время сказался.
При спокойном образе жизни последствия падения могли не проявляться 10–15, даже 20 лет. В экстремальных условиях, в которых оказался Аркадий Голиков, затаившаяся болезнь дала о себе знать через три года.
Когда после службы в Хакасии Гайдар приехал в Москву на учебу, здесь, на обычной военно-медицинской комиссии, по легкому дрожанию вытянутых рук и другим малоприметным признакам врачи обнаружили, что Аркадий Петрович тяжко болен. Их диагноз: травматический невроз.
Чем же невроз отличался от маниакально-депрессивного психоза?
Начнем с того, что между неврозом и психозом такая же разница, как между бронхитом и раком легких.
Маниакально-депрессивный психоз — это постепенное и необратимое изменение качества мозговых клеток. Чаще всего оно сопровождается появлением стойких «сверхидей», именуемых бредом, и разными формами подавленности духа. Депрессии нередко заканчиваются попытками самоубийства.
Травматический невроз — это периодическое нарушение кровоснабжения клеток мозга. Сбои такого рода способны приводить к кратковременным изменениям в поведении больного. Но все становится на место, если кровоснабжение удается восстановить. Писал же Закс в 1946 году: «Его (Гайдара. — Б. К.) моральная и душевная цельность в светлые периоды (между приступами. — Б. К.) не страдала…»
Еще одно отличие травматического невроза от маниакально-депрессивного психоза состояло в том, что невроз не разрушал мозг, не калечил характер, не обеднял литературное дарование. Подтверждением служит тот факт, что с годами Аркадий Петрович создавал все более совершенные художественные произведения. Сравните «РВС» с «Голубой чашкой». Или сравните повесть «На графских развалинах» и «Судьбу барабанщика».
По своему механизму травматический невроз сравним с легкой формой эпилепсии, где человек после приступа вновь делается работоспособен.
Все мы помним: эпилепсией страдал Ф. М. Достоевский. Но в периоды между приступами он создавал гениальные произведения, не превзойденные до сих пор.
Маниакально-депрессивным психозом болел другой писатель — Всеволод Михайлович Гаршин. Даже на лучших его произведениях лежит печать глубокой безысходности. Сопоставьте знаменитый рассказ «Красный цветок» с «Чуком и Геком» Аркадия Гайдара. Гаршин закончил свою жизнь, прыгнув в лестничный пролет.


А. П. Гайдар не был самоубийцей
Заявления лжебиографов во главе с мастером кинофальсификаций мадам Гатаулиной, будто бы А. П. Голиков-Гайдар пытался покончить жизнь самоубийством, лживы. Ни в медицинских документах, которыми я располагаю в копиях и даже в подлинниках, ни в воспоминаниях людей, которые близко знали писателя, такие попытки не зафиксированы. Не пишет о них в «Американских мемуарах» и подделыватель гайдаровского диагноза Б. Г. Закс.
Поскольку травматический невроз — это периодическое и частичное кислородное голодание отдельных зон мозга, то могу сказать: если бы рядом с Аркадием Петровичем в 1930-е годы оказался человек, способный научить его дыхательной гимнастике, или толковый методист по лечебной физкультуре, вся литературная и личная жизнь А. П. Гайдара могла бы сложиться совсем иначе.
Говорю об этом на основе собственного опыта в качестве целителя. В последние годы у наших школьников — малышей и подростков — участились случаи не спровоцированных обмороков, особенно в часы школьных занятий. Невропатологи в подобных случаях ставят диагноз: «Эпилепсия? (под вопросом)». Я избавляю детей от подобной лжеэпилепсии дыхательными упражнениями, перевернутыми позами и очищением кишечника.


А. П. Гайдар не был маньяком
— Для чего, — спросит читатель, — этот Камов утомляет нас медицинскими терминами? Какое значение имеет сегодня то обстоятельство, что не слишком даровитый журналист Закс поставил неверный диагноз давно умершему писателю, автору «Чука и Гека»?
Для нашего с вами здоровья, уважаемые собеседники, никакого. А для дальнейшей посмертной судьбы А. П. Гайдара и его книг, для дальнейшего существования фильма «Тимур и его команда», для дальнейшей нравственной судьбы сегодняшних и завтрашних российских детей — очень большое.
Почти два десятилетия газетно-журнальной кампании против автора «Школы» и «Голубой чашки» высветили трагическую истину. Гайдар из круга чтения наших детей практически выбыл. Достойной замены ему не нашлось.
С «диагнозами», которые поставили Аркадию Петровичу самозванные психиатры Б. Г. Закс и В. А. Солоухин: «Гайдар страдал маниакально-депрессивным психозом» и «Гайдар был маниакальным убийцей», книги Аркадия Петровича на домашние полки вернутся не скоро.
Вот для чего я приглашаю вас, уважаемый читатель, произвести вместе со мной еще одну экспертизу. Попробуем выяснить, на основе чего Солоухин объявил Гайдара человеком, способным на злодейства, садистские поступки и даже геноцид. Ведь Солоухин утверждал: именно воспоминания бывшего ответственного секретаря «Нового мира» открыли ему, будто Гайдар — «маньяк-убийца по своей природе (курсив мой. — Б. К.)».
В «Американских мемуарах» Борис Германович поведал: однажды вечером они оказались втроем: Гайдар, Загс и сосед по комнате Елпидифор Титов. Человек большой культуры и отличного воспитания, Титов в тот памятный вечер произнес омерзительную фразу.
— Лучше бы вы, Гайдар — сказал Титов, — со славою погибли в бою.
И тут же исчез. Как бы по делам.
Гайдар плохо себя чувствовал. Ему было не до полемики. Когда же полегчало, до Аркадия Петровича дошел оскорбительный смысл сказанного. Он захотел Титову ответить. Но Титов долго не возвращался. Тогда Аркадий Петрович, досадуя, взял табуретку и разбил в окнах несколько стекол.
Ничего хорошего в том, чтобы разбивать табуреткой окна, нет. Но и никакой кровожадности пополам с геноцидом в этой бытовой ссоре тоже не заключалось. Титов и Гайдар продолжали дружить. Титов (я уже рассказывал) приезжал к Аркадию Петровичу из Хабаровска в Москву, пока засветившегося советского разведчика не расстреляли в 1938 году как японского шпиона…
Вот на основе чего Владимир Солоухин, ссылаясь на «друга Закса», объявил Гайдара «убийцей-психом… убийцей-маньяком».
…Поспрашивайте давних посетителей Центрального дома литераторов в Москве. Они поведают вам много историй, когда автор «Соленого озера» напивался до состояния, в буквальном смысле опасного для окружающих. Один такой случай я наблюдал сам. Произошло это за несколько лет до нашей с Владимиром Алексеевичем заочной дуэли.
В Большом зале ЦДЛ закончился концерт. Публика направилась в сторону двух гардеробов. В нижнем вестибюле сразу сделалось тесно. Внезапно из ресторана появился краснолицый Солоухин. По его возгласам было очевидно, что он собирался кому-то что-то доказать. Сжатые кулаки его при этом были размером с булыжник. А на лацкане пиджака болталась лауреатская медаль.
Он кого-то искал, не обращая внимания на громадную толпу, шарахался то в одну сторону, то в другую. И толпа — от брезгливости, от омерзения к нему — тоже шарахалась из стороны в сторону. Четыре человека на Солоухине буквально висели, чтобы не дать ему совершить что-нибудь особо хулиганское. На миг я взглянул в его лицо — распаренное, рычащее. Я увидел его прищуренные, все просчитывающие, абсолютно трезвые глаза. Классик веселился: «Знай наших, владимирских!»
Те же четверо собутыльников, напялив на него пальто и надвинув на глаза ушанку, полувытолкали-полувынесли Солоухина на улицу и, вероятно, засунули в авто.
Для Солоухина это были «творческие будни». В ЦДЛ к его выходкам привыкли. О них и теперь вспоминают со снисходительным смехом. Ведь он был секретарем Союза писателей, членом комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства, членом парткома и правления Дома литераторов и т. п. Ему подобные спектакли прощали: «Ну, чего вы хотите — это ж Володька! Он такой! Озорник!»


А. П. Гайдар не был алкоголиком
Обзаведясь заокеанским паспортом, Б. Г. Закс тут же уверовал в свой особый статус очевидца, а еще больше — в миссию научного консультанта-комментатора некогда увиденного.
В «Американских мемуарах» Закс не обошел своим всеохватным разумом ни одного болезненно-драматичного момента в судьбе А. П. Гайдара — от развода с матерью Тимура, Л. Л. Соломянской, до хакасских событий, о которых не имел ни малейшего понятия!
И не дал ни одного грамотного или хотя бы внятного объяснения.
С наслаждением роясь, как говаривал Владимир Маяковский, «в… окаменевшем дерьме», Закс подвел нас в первую очередь к волнующей и всегда для России актуальной теме: «Как пил водку Аркадий Гайдар?» Однако, прежде чем поделиться уникальными воспоминаниями, Борис Германович продемонстрировал свою энциклопедичность.
«Мне пришлось за мою долгую жизнь (Заксу в момент написания «Американских мемуаров» было 79 лет. — Б. К.) иметь дело со многими алкоголиками — запойными, хроническими и прочими. Гайдар был иным: он зачастую бывал "готов" (что означало «в доску пьян». — Б. К.) еще до первой рюмки…»
Великий пьянолог не сумел, однако, объяснить, каким образом молодой, необыкновенно физически сильный и в целом абсолютно здоровый человек, не прикасаясь к бутылке или рюмке с вином, не вдыхая никаких секретных паров, то есть не испытывая внешних воздействий, вдруг мгновенно превращался в сильно охмелевшего, готового рухнуть на пол человека?
Проницательному мемуаристу не пришло на ум, что подобное состояние могло быть не связано с алкоголем; что это, скорее всего, было одним из проявлений его болезни, которая давала о себе знать когда и где попало.
Вместо собственного объяснения загадочного явления Закс предложил нам такое: «врачи (которые лечили Аркадия Петровича. — Б. К.) вывели заключение: алкоголь — только ключ, открывающий дверь уже разбушевавшимся силам».
Заявление медиков (а памяти Закса можно доверять) оказалось еще бестолковее и безграмотнее, чем рассказ самого Бориса Германовича.
Что водка способна снимать нравственные, эмоциональные, «гастрономические», сексуальные, речевые тормоза, известно давно. Не ясно только, о каких силах шла речь? Отчего они начинали буйствовать? И какое отношение загадочные силы имели к мгновенному хмелению Гайдара без единого глотка вина?
Проблема заключалась не только в том, что предложенная врачами и Заксом «научная» версия на самом деле не имела вразумительного, то есть физиологического, обоснования ни с точки зрения европейской, ни с точки зрения народной медицины. Это бы еще можно было пережить.
Беда заключалась в том, что на основе своей безграмотно-«силовой» гипотезы те же врачи Гайдара и лечили. Причем самыми болезненными, я добавил бы, садистскими способами.
В феврале 1941 года, в канун войны, Гайдар писал главному редактору Детгиза Г. С. Куклису, что лечат его инсулином. «Это какой-то очень крепкий медикамент, от которого малодушные люди теряют сознание. Я не терял ни разу»[76].
Инсулин — это гормон поджелудочной железы. При его дефиците в крови человека накапливается сахар, который не может поступать в мышцы. Введение инсулина на несколько часов нормализует этот процесс.
Но если тот же самый инсулин «вколоть» гормонально здоровому человеку, то, как объясняют медики, «головной мозг и спинной начинают испытывать острый недостаток глюкозы… Результатом этого бывает острое нарушение деятельности мозга — инсулиновый или гипоксический шок».
Гипоксия — это кислородное голодание всего организма. В данном случае — искусственно созданное. Шок — «тяжелая общая реакция организма на сверхсильное, в особенности, болевое раздражение». Шок «может привести к смерти».
В начале 40-х годов уже входила в практику садистская шоковая терапия. Ее подробное описание содержится в романе Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». Особенность шоковой терапии, а главное — удобство ее для медиков состояли в том, что подобное лечение не требовало кропотливой работы. Не было нужды в тщательном исследовании больного. Врачи вводили организм в состояние, близкое к полному его разрушению, почти предсмертное. Борясь за выживание, организм пускал в ход свои стратегические резервы, сохраненные на случай смертельной опасности[77].
За счет такой противоестественной встряски, сравнимой с автомобильной катастрофой, пожаром, пребыванием под бомбежкой и завалами, организм больного недомогание побеждал или хотя бы ослаблял. То, что люди на минувшей войне редко страдали «домашними» болезнями: язвами, гастритами, бессонницей, бронхитом и т. п., тоже было следствием шоковой терапии, только уже окопной.
На проведение подобного рода лечения в условиях клиники в прежние времена требовался документ — согласие больного или его родни. Нередко, получив дозу инсулина, больной попадал в морг.
Аркадий Петрович соглашался на любые способы оздоровления. В письме из больницы к А. Я. Трофимовой он делился: «Вылечиться нужно во что бы то ни стало и ценой чего угодно. События кругом надвигаются величественные и грозные. Нужно как можно скорее и больше накопить здоровья, знания и сил…»[78]
В этих строках — ясность и глубина мысли. Несгибаемая воля и телесная мощь.
Коль скоро наш «пьянолог» Б. Г. Закс и врачи, которые пользовали Гайдара, не сумели объяснить, что происходило с их пациентом, какие внутри него бушевали электрические или механические силы, мне придется это сделать вместо них.
То, что Гайдар, случалось, хмелел, даже не прикоснувшись к рюмке, что его движения и речь начинали внезапно походить на поведение пьяного, не было следствием вдыхания водочных или иных паров. У Гайдара начиналось достаточно редкое явление: рассеянное спазмирование сосудов головного мозга.
Спазмов было недостаточно, чтобы полностью отключилось сознание, но при этом частично тормозились и как бы готовились заснуть сразу несколько зон и центров мозга, которые отвечали за координацию движений, самоконтроль и речь.
Таким образом, шоковая терапия, усиливая голодание всех внутренних органов, производила действие, обратное тому, в котором нуждался организм Гайдара.
Можно только удивляться многократному запасу здоровья Аркадия Петровича, если при таком лечении он остался жив, а мозговые клетки его не разрушились.
Гайдар оказался проницательнее Закса (что было не трудно) и мудрее лечивших его медиков. В отличие от них Аркадий Петрович интуитивно понимал механизм процессов, которые происходили в его мозгу. На основе своих ощущений Гайдар догадывался, что это связано с ухудшением кровоснабжения головы. Вот почему еще в самом начале болезни, в 1920-е годы, он потянулся к спиртному. Водка служила для него сосудорасширяющим средством. Объяснять это кому бы то ни было Аркадий Петрович не хотел. Если человек просто пьет — это знакомо и привычно. Если человек лечится водкой от тяжкого недуга, полученного на войне, это уже странно. Это настораживает.
Нынешние специалисты по сердечно-сосудистым болезням, располагая громадным арсеналом новейших фармакологических препаратов, без всякого смущения пользуются уникальным открытием, которое в конце 1920-х годов самостоятельно сделал писатель с четырехклассным образованием. Кардиологи как бы полуофициально, интимно, со смешочками, ссылаясь на опыт народной медицины, рекомендуют своим пациентам пить ежедневно от 30 до 100 граммов водки (или для приличия — коньяку) в качестве средства, поддерживающего тонус кровеносных сосудов.
Что Гайдара к граненому стакану толкала болезнь, а не потребность организма в спирте, свидетельствует то обстоятельство, что в спокойные, здоровые периоды своей жизни он полгода и более не притрагивался ни к вину, ни к водке.
Более того, где-нибудь на Крымском побережье, во время отпуска, где главное занятие — пикники и беседы с непрерывным потягиванием местного, легкого, всем доступного вина, Гайдар с охотой вызывался подготовить вечеринку на свежем воздухе. Аркадий Петрович уставлял бутылками и кувшинами большие пикниковые пространства, подбирал к каждому (белому, розовому и красному) вину подобающую закуску.
Естественно, что после этого Аркадий Петрович возлагал на себя полномочия виночерпия. Он кружил вокруг веселящейся публики. Не выпуская из рук пузатые, длинногорлые кувшины, Гайдар умело и с достоинством, не нарушая беседы, наполнял бокалы пирующих. При этом сам пил только минеральную воду. А ел лишь фрукты и сыр.
В счастливом состоянии, когда он чувствовал себя здоровым и у него успешно шла работа над новой вещью, Гайдар не нуждался в вине — ни в легком, молодом, ни в «тяжелом», сорокаградусном. Аркадий Петрович не испытывал потребности даже в таком общепринятом допинге, как чай или кофе — по утрам или во время работы за столом. Гайдар любил черным кофе кого-нибудь угощать. Скажем, детей из своего двора, но обязательно в комплекте — «кофе с пирожными». В его, Гайдара, далеком детстве кофе с пирожным считалось угощением аристократическим и редко доступным.


Бритва как сосудорасширяющее средство
… Сначала водки требовалось мало: один-два глотка. Ощущение, что приступ уже близок, проходило. Аркадий Петрович продолжал работать дома за столом или выезжал в издательство, подолгу беседуя с редактором, художником, которому предстояло сделать обложку, или с главным бухгалтером, у которого нужно было получить внеочередной аванс. Беседы проходили чаще всего в коридоре Детиздата, где бесплатно угощали чаем из кипящего самовара с довольно твердыми баранками.
Часа через три действие первой дозы кончалось, как прекращается действие любого лекарственного средства. Гайдар выходил на улицу, покупал и наспех выпивал «мерзавчик». Так называлась стограммовая бутылочка водки. А чтобы не бегать потом еще раз, один-два «флакона» клал в карман галифе. И возвращался в редакцию.
Но выходы на улицу и «мерзавчики» в оттопыренных карманах невозможно было скрыть. Аркадий Петрович розовел. Появлялся запах. Люди удивлялись и говорили: «Гайдар и часа не может обойтись без водки».
Гайдар знал об этих разговорах, часто даже слышал, но никому ничего не объяснял. Водка отодвигала приступ. Первое время, если Аркадий Петрович быстро принимал самодеятельные меры, приступа удавалось избежать. В этом заключалась еще одна причина, почему он все вдруг бросал и выбегал на улицу.
В Гайдаре, отчаянно смелом человеке, жил страх пропустить момент, когда спасительное народное средство перестанет приносить облегчение. Писателя не покидал страх и перед способами лечения, которые применяли в больницах. Как бы Аркадий Петрович ни бодрился, они были ужасающими, и он пытался избежать врачебной помощи. Альтернативной, народной медицины в Советском Союзе тогда не существовало. Немногие целители вынуждены были прятаться, оказывать помощь тайно.
Но терапевтическое действие водки день ото дня ослабевало. Какие там сто граммов — уже и поллитровая бутылка с трудом сдерживала приближение непередаваемо тяжелого состояния. Тогда Аркадий Петрович пускал в ход последнее средство — причинял себе боль.
Уже второе десятилетие целая армия журнально-газетных пираний (все трезвенники!) улюлюкает по поводу этих действий Гайдара. В том, как пишущая братия продолжает набрасываться на Аркадия Петровича, есть нечто постыдно-звериное. Так голодные волки накидываются на раненого члена стаи и в короткий срок разрывают его на куски. Но волки, повторяю, так поступают от голода.
Случаи, когда Аркадий Петрович резал себя безопасной бритвой, скучающий в Америке Закс объяснил психоаналитически: это были, заявлял он, «эксцессы гнева, направленные на самого себя». Психоаналитик из Закса получился такой же бездарный и никчемный, как и диагност.
Боль на самом деле расширяла кровеносные сосуды, в первую очередь, сосуды мозга, и отодвигала опасное состояние, от которого Аркадий Петрович пытался уйти.
По сути, Гайдар прибегал к той же самой шоковой терапии, которую получал в больницах. Только Аркадий Петрович применял ее в домашних условиях. И она была относительно щадящей. Физически и нравственно сильный, Гайдар не хотел полностью отдавать себя в руки медиков, диагностику и терапию которых было трудно признать безукоризненными. Пока хватало терпения, он сам боролся со своим недугом.
Понимаю: окружающим наблюдать это зрелище было тяжко. Однако удивляет вот что. Никто из тех, кто, юродствуя, писал об этом способе самолечения, не задал себе вопрос: «А каково же было Гайдару?» Ведь он применял к самому себе шоковую терапию, находясь в полном сознании. Острая боль для него в те моменты была спасительной… Какие же ощущения он испытывал, когда и режущая (в буквальном смысле) боль переставала ему помогать?


О лечебницах
Когда Аркадий Петрович убеждался, что его личный арсенал лечебных средств исчерпан, он садился на трамвай или вызывал такси и отправлялся в лечебницу. Ехал по обыкновению один, отказываясь от какого-либо сопровождения. Адресов у него было два: клиника на улице Радио и санаторий в Сокольниках. Там его принимали в любой день и час как давнего пациента.
Никаких направлений ему не требовалось. Диагноз был известен. Лечение тоже. Упоминания о лечебницах можно найти в письмах и дневниках писателя.
Заявления же о том, будто бы Гайдар в периоды самолечения пытался резать вены, что «скорая» увозила его в «Склиф», то есть в НИИ скорой помощи имени Н. В. Склифосовского, является еще одним примером киномошенничества и кинолжи режиссера Гатаулиной.
Хочу напомнить: и сегодня по всему миру существует множество больных, которым не помогают современные средства лечения, в том числе самые сильные обезболивающие препараты. По этой причине многие пациенты умоляют применить к ним эвтаназию. Так что любой, кто сегодня издевается над болезнью Гайдара, обретенной на полях войны, может завтра очутиться в еще худшем положении после несчастного случая, тяжелой хирургической операции. Или после драки во время пьянки.
… Как мы видим, в этих пугающих поступках Гайдара не было ни умопомрачения, ни опасной для окружающих агрессии, тем более кровожадности. Часто находясь в болезненном состоянии, Аркадий Петрович никого не обидел. Наоборот, в такие периоды проявлялась могучая сила духа Гайдара, который стремился лишь к одному — отодвинуть болезнь. То, что он был вынужден бороться с ней самодеятельным способом, было не виной Гайдара, а виной врачей и тогдашней медицинской науки. Впрочем, и сегодня эта наука далека от совершенства.


Народная хирургия
Нас плохо учили. Мы постыдно мало знаем. Большинству неизвестно, что европейская медицина до второй половины XX века была постыдно слабой. Прорыв был совершен в хирургии. Революцией в терапии стало промышленное производство пенициллина, открытого на самом деле много столетий назад знахарями, в том числе российскими. Вот почему параллельно с европейской медицинской наукой существовала и продолжает существовать медицина древняя, народная. Внешне она не всегда эстетична, что не мешает ей спасать миллионы людей.
Издавна в народной медицине практиковался такой лечебный прием: если кого ужалила ядовитая змея или укусило дикое животное, место укуса прижигали куском докрасна раскаленного металла.
В старой русской армии, где не было никаких антисептиков, с незапамятных времен применяли особый способ обеззараживания ран: их посыпали порохом из патрона с картонной гильзой, а затем поджигали. Огонь уничтожал возможную инфекцию, предотвращал «горячку» и «антонов огонь», то есть гангрену.
Истории известны случаи, когда люди, у которых начиналась гангрена, не имея надежд на врачебную помощь, отрубали себе топором часть ноги или руки. Это их спасало от смерти.
Помню, как в середине 1960-х годов наш полярник-метеоролог оказался один на станции и вынужден был сам себе удалить аппендикс. Врачи руководили его действиями по радио. Поступок мужественного полярника настолько потряс весь Советский Союз, что героя после выздоровления наградили орденом. Кажется, «Знак Почета».
Почему же мы цинично ерничаем, читая, что Гайдар, борясь с недугом, полученным на фронте, вынужден был искать и находить домашние способы борьбы со своей болезнью? Почему лжебиографы корят писателя, но при этом не осуждают меднауку?..
Недавно по телевидению была показана программа, посвященная актеру Леониду Харитонову. Это был самородок с такой чистой душой, что людям было достаточно только его увидеть, чтобы стать жизнерадостнее и счастливее.
Известно ли вам, читатель, отчего Харитонов погиб? У него со школьных лет была язва кишечника. Врачи лечили его алкоголем, даже не водкой, а спиртом. Якобы от спирта язвы заживали. Не знаю, пропала ли язва у Харитонова. А великий актер от спиртолечения пропал.
Реальная жизнь сурова. А нас всех развратил старый кинематограф, где люди болели и умирали красиво. Многие кинозрители поверили, что именно так происходит на самом деле. Хотя сегодняшний кинематограф нас уже сделал завсегдатаями операционных и моргов.
А мы пока что запишем: «Утверждения В. А. Солоухина, будто воспоминания Б. Г. Закса доказывают, что А. П. Гайдар был психически больным человеком, опасным для общества, и будто «Американские мемуары» Закса свидетельствуют о врожденных наклонностях А. П. Гайдара к массовым убийствам, оказались стопроцентной ложью».

«В. СОЛОУХИН, ВЫ — БОЛЬШОЙ УЧЕНЫЙ!»
Тамбовский эпизод под пером Солоухина
Автор «Владимирских проселков» всерьез полагал: мемуары Закса никто искать не станет. Тем более, в зарубежных изданиях. А если станет, то не найдет, и обман не обнаружится.
А формула (как мы теперь знаем, лживая), будто Гайдар — «маньяк-убийца по своей природе (курсив мой. — Б. К.)», была нужна как фундамент для еще одного утверждения: в годы Гражданской войны была «известна его (Голикова. — Б. К.) кровавая жестокость».
С особенной силой (по утверждению Солоухина) она проявилась в период тамбовской войны, начатой Александром Антоновым.
Возникает вопрос: «Допустим, что все так и было. Предположим: раньше, до Солоухина, этого никто не знал, он стал первооткрывателем. Но где, в каком городе, в каком архиве, в каком фонде, в какой папке, на какой странице наш историк прочитал о "кровавой жестокости" Голикова?»
Нет места и времени доказывать, поверьте мне на слово: Владимир Алексеевич даже приличия ради не открыл двери ни одного московского или тамбовского архива. Не держал в руках ни одного подлинного документа за 1920–1921 годы, который бы относился к этим трагическим событиям.
Между тем, именно в тамбовских архивах сохранилось невероятно много обстоятельных, красноречивых документов. Таких, пожалуй, я больше нигде не встречал. Жаль, про антоновщину я писать уже не буду. А то отстучал бы на этом вот компьютере толщенный роман, какого у нас еще не было — такой сильный, такой драматичный лежит у меня материал… Что там Николай Вирта с его романом «Одиночество», за который он получил орден Ленина. Правда, писать ему о тамбовских событиях было несравнимо трудней, чем в наши дни.
В папках (и на микропленке) у меня документы двух видов. Если рядовому красноармейцу или командиру присуждалась награда — орден или золотой портсигар, то шло подробное описание подвига со всеми деталями, иногда на нескольких страницах.
Если это был приговор трибунала антоновцу или красноармейцу-перебежчику, то опять полный подробностей рассказ. И часто тут же с добавлением: «Привести приговор в исполнение немедленно». То есть подробнейшая картина борьбы, увиденная с двух сторон.
Я с благодарностью вспоминаю: люди в тамбовских архивах оказались отзывчивые, знающие. Сотрудницы готовы были искать и находить по моей просьбе особо драматичные материалы. Бывало, получаешь утром вчерашний вечерний заказ, смотришь «Лист использования» и с волнением, даже испугом вдруг обнаруживаешь — с 1921 года твоя рука впервые прикасается к этим обжигающим глаз и душу бумагам.
Пока я там в советские времена работал, я слышал рассказы о том, как в Тамбов приезжал Александр Исаевич Солженицын. Он тоже хотел познакомиться с бумагами об Антоновском мятеже. Это вызвало у местного начальства испуг и переполох. Оно-то знало: тут было что скрывать. И обратилось за советом в Москву — столичные власти в предоставлении диссиденту Солженицыну материалов о тамбовской войне отказали.
Но если Солоухин ни часу не провел ни в одном архиве, не ездил на Тамбовщину в поисках очевидцев событий 1921 года, то откуда ему открылось, что Голиков именно там начал совершать главные свои злодеяния? И как насчет доказательств, что у Голикова на Тамбовщине «руки были по локоть в крови»?
Владимир Алексеевич решил эту нешуточную проблему до гениального ловко. Он открыл книгу историка тамбовских событий С. П. Мельгунова «Красный террор в России» и несколько жестоких эпизодов из нее включил в «Соленое озеро».
Читатель спросит:
— Это были выписки о Голикове?
— Нет.
— Но в книге упоминается имя Голикова?
— Нет.
— Но упоминается 58-й полк, которым он командовал?
— Нет.
— Тогда должен упоминаться 5-й боевой участок Тамбовской губернии, в состав которого входил 58-й полк.
— Нет и 5-го боевого участка.
— Тогда какое же отношение книга Мельгунова имеет к Голикову и к его «рукам в крови»?
— Никакого. Солоухин процитировал выдержки из книги. Там упоминались другие командиры Красной армии.
К рассказу Мельгунова об этих командирах Солоухин скромно добавил от себя: «Вот точно так действовал и чоновец Аркадий Голиков (выделено мной. — Б. К.)»[79].
И больше ничего.
В другом месте Солоухин рассказал о жестокостях чоновцев в Крыму и снова заявил: «Значит (?!) и Голиков был такой же».
Циничный ход Солоухину подсказали инструктора по распространению лжи и паники. В наставлении «по технике одурачивания» подобный выверт именуется «доказательством по аналогии». Читатель, взволнованный или даже потрясенный выдержками из книги Мельгунова, не замечал, что Солоухин на его глазах совершает подлог: приписывает Аркадию Голикову поступки, которые совершили другие люди.
… Между тем Аркадию Петровичу Голикову принадлежит выдающаяся роль в бескровном завершении тамбовской войны. Но об этом речь впереди.
* * *
Снова отметим: ни одного доказательства личного участия А. П. Голикова в преступлениях, будто бы совершенных в 1921 году на территории Тамбовской губернии, В. А. Солоухин не привел.


Хакасский фольклор
Сознавал ли Солоухин, что в освещении тамбовского эпизода биографии А. П. Голикова он потерпел поражение? Что невозможно сочинить «исторический роман», не приводя исторических фактов? Что нельзя создать образ «чоновца Голикова», не располагая ни одним конкретным, достоверным эпизодом? Конечно.
Реванш за абсолютно им не исследованный и жуликовато преподнесенный «тамбовский период» Солоухин рассчитывал взять в освещении хакасских событий. По разного рода застольно-хмельным байкам выходило, что именно там Голиков занимался целенаправленным истреблением маленького, компактно проживающего народа.
В 1920-е годы Хакасия входила в состав Енисейской губернии. Ныне это Красноярский край.
Солоухин в советские времена переводил (с подстрочника!) хакасские сказки. В Абакане у него имелись знакомые. Перед вылетом, в 1993 году, он послал в Абакан телеграмму. Его должны были встретить, поселить, дать провожатых, обеспечить транспортом. А главное, знакомые должны были предупредить работников абаканского госархива, что ожидается прибытие важного московского гостя. Тема его исследования была сформулирована четко: «Действия частей особого назначения на территории Хакасии и преступная роль А. П. Голикова как начальника боевого района».
О том, что он не имеет опыта архивно-исследовательской работы, Солоухин сообщил еще в 1991 году в «Литературной газете». Он прямо заявил, что в архивах никогда не работал. Но теперь Владимир Алексеевич решил исправить давнее упущение.
По абсолютной гайдароведческой безграмотности Владимир Алексеевич не знал, что документы о пребывании Голикова в Сибири удобнее всего искать в Москве. Солоухин понятия не имел, что копии отчетов, рапортов, сводок, разведывательных донесений либо по телеграфу, либо фельдъегерской почтой поступали прежде всего в столицу. Солоухин выбрал абаканский архив.
Встретили его там буднично. Место отвели в общем читальном зале. Поскольку в лицо его мало кто знал, то на именитого гостя через пять минут перестали обращать внимание. Правда, материалы ему подготовили. Вчитываться в каталоги, выписывать номера связок, дел, папок ему не пришлось. Готовить заявки, а затем сутки ждать, когда их выполнят, — тоже. Но Солоухин такой полусказочный сервис оценить не сумел.
Положив под правую руку новенькую тетрадку на сто листов и такую же новенькую авторучку, он бодро распахнул одну папку, другую, третью. И ему стало дурно, зашлось сердце. Он впервые обнаружил, что архивная работа требует кропотливого и долгого труда.
Готовясь к небывалому триумфу, Солоухин решил завести дневничок, чтобы отмечать этапы своей победы. Ряд записей (по недомыслию автора!) позднее попал в «роман».
«Часа полтора-два, — жаловался Солоухин в книге «Соленое озеро», — я ломал глаза на этих слепых, неудобочитаемых страницах и пришел в полное отчаяние. Я понял, что воспользоваться этим архивом не смогу… Нужно оставаться в Абакане, по крайней мере, на месяц. Но месяцами, днями, даже часами (курсив мой. — Б. К.) я сидеть в архиве не мог»[80].
Оторопь Солоухина мне понятна. Каждое хранящееся в архивах «дело» времен Гражданской войны — это стопка прошитых суровой ниткой, а вдобавок даже проклеенных и тщательно пронумерованных страниц. Такое сброшюрованное «дело» могло насчитывать до 1500 страниц.
Исследователю легче работать, если документы составлены от руки, хотя почерки попадались порою ужасные. Но было много хуже, если тексты оказывались машинописными.
Каждую разведывательную или оперативную сводку событий за сутки печатали на тяжелой машинке «Ундервуд» единственной закладкой в 12 экземплярах. Первые экземпляры отсылали в ЦК РКП(б), в военный отдел Совнаркома, штаб ЧОН в Москве, в ГПУ на Лубянке, в РВС — тогдашний наркомат обороны. Затем в аналогичные органы, но уже на губернском уровне.
В местном архиве оставляли последние, самые слепые 11-ю и 12-ю копии. Номер копии обязательно указывался на документе. Контролировалась каждая страница.
Двенадцать экземпляров самых секретных документов — это была не только система оповещения. Это была одновременно и система тщательного, всестороннего контроля за действиями каждого — большого и малого — воинского подразделения и каждого командира, начиная с батальонного… Стоило тому же Аркадию Голикову отправиться с несколькими красноармейцами в разведку или попросить подмогу, каких-нибудь 20 человек, об этом сразу становилось известно в 10 самых суровых инстанциях — ближних и дальних, включая Лубянку и Кремль.
Но читателю, думаю, непонятно, что значили слова Владимира Алексеевича: будто бы «днями, даже часами (курсив мой. — Б. К.) я сидеть в архиве не мог». Что же, в таком случае, он собирался в абаканском архиве делать? Не думал же он за какие-то минуты, быстрее компьютера, отсканировать всю информацию о Голикове, которая хранилась в толстенных папках?
Юмор в том, что недавний владимирский колхозник, бывший рядовой Полка особого назначения по охране Кремля, а вслед за тем полуклассик советско-деревенской литературы Солоухин уже наловчился поручать всю черную работу «трудящимся массам». Скажем, в коммунистические времена, когда Владимир Алексеевич твердокаменно стоял на партийно-ленинских позициях, любое дело он начинал с того, что шел к первому секретарю, неважно чего: обкома, горкома, райкома. Возникни в ту пору у Солоухина потребность в архивных документах о Голикове, он бы изложил суть своего дела, полулежа в кресле в громадном обкомовском кабинете в столице Хакасии, в городе Абакане.
Секретарь (естественно, первый!) нажатием кнопки вызвал бы заведующего отделом пропаганды: «Вот знаменитый писатель из Москвы. Небось, зачитывался? Для дальнейшей творческой работы ему нужна вся информация по этому, как его, Гайдару, что ли. Поручи кому-нибудь. Не пылью же гостю в этом архиве дышать».
И пока Владимир Алексеевич выкладывал бы «хозяину» автономии (под армянский коньячок и закусочку из спецбуфета) столичные сплетни и полуантисоветские анекдотцы, весь отдел пропаганды и полдюжины научных сотрудников во главе с директором архива трясли бы «единицы хранения» по ЧОНу. Что могли, копировали бы; не могли скопировать — живьем выдирали бы из подшивок (что вообще-то считалось государственным, если хотите — политическим преступлением) и засовывали бы украденные страницы в свежие папочки с грифом «Секретно». К концу обеда первого секретаря со столичной знаменитостью заведующий отделом пропаганды внес бы охапку папочек прямо в особый кабинетик «для отдыха».
Вот на что рассчитывал Солоухин, простодушно заявляя, что лично у него на поиски документов в абаканском архиве не было припасено ни часу. Владимир Алексеевич по привычке полагал, что ему, как и встарь, откопают, перепишут и даже все запакуют другие. Причем, говоря словами Владимира Ильича Ульянова- Ленина, «совершенно безвозмездно, то есть даром».
Но власть переменилась. Батрачить, да еще бесплатно, на недавнего борца за «великое ленинское дело», а ныне перевертыша, автора скандальной книжки про Ильича, уже никто не хотел.
Вторая неожиданность, с которой столкнулся Солоухин, оказалась похлеще первой. В абаканском архиве, где Владимир Алексеевич вынужден был просмотреть хотя бы несколько «единиц хранения», не нашлось ни одного документа из тех, о которых он грезил, гуляя по дорожкам знаменитого писательского городка Переделкино. Сначала Владимир Алексеевич испуганно воскликнул: «В абаканском архиве вообще нет упоминаний о Голикове!»
Положение складывалось хуже губернаторского. Но Солоухин всегда отличался находчивостью. Он отыскал выход и в этом случае.
Владимир Алексеевич нанял себе помощницу — Татьяну Соломатову. Она имела опыт работы в этом же архиве. Пикантность ситуации заключалась в том, что Таня была ученицей 9-го класса абаканской школы. Материал она собирала для доклада на заседании школьного исторического кружка. Заодно девушка согласилась помочь знаменитому писателю.
Солоухина, автора «исторического романа», квалификация Тани поначалу вполне устроила: лишь бы не сидеть в читальном зале самому. Не листать толщенные папки.
Таня оказалась девушкой трудолюбивой и старательной. Она, сколько позволяло время, архивные бумаги читала, глаз своих не жалела, но документов с описанием преступлений Голикова тоже не нашла.
Вторая неудача привела Владимира Алексеевича в такое состояние, что нелюбезные прежде сотрудницы архива стали опасаться за его здоровье и самое жизнь. Видя растерянность и неумелость пожилого грузного мужчины с распухшим от регулярных возлияний лицом, они пришли Солоухину на помощь. Простив ему по всегдашней женской жалостливости измену коммунистическим идеалам, они просто-напросто подкатили ему тележку с увесистыми пачками документов об этом самом Голикове. Подарок пестрел закладками. Искать ничего не требовалось.
Однако бескорыстная сестринская помощь вогнала Владимира Алексеевича в натуральную истерику. Он получил десятки документов с желанным упоминанием: «комбат Голиков», «начбоерайона-2 Аркадий Голиков».
Но они-то и привели Владимира Алексеевича в ужас: «Там только общие сведения: "принял командование батальоном", "отправился на поиски" (отряда атамана Соловьева. — Б. К.)».
На самом деле сведения были далеко не общие. Солоухин держал в руках подробные донесения и даже обстоятельные письма Голикова ближнему своему (50–60 км) и дальнему (штаб ЧОН губернии, Красноярск) начальству. По этим документам грамотный человек смог бы проследить день за днем весь боевой путь Аркадия Петровича в Хакасии. В каждом документе не только стояло число, но и была названа местность. Не только содержались рукописные карты маршрутов и районов боевых действий, но и были указаны час и даже минуты, когда отчет был составлен.
Вместо нетерпеливо ожидаемых описаний казней и людоедских оргий, которые подтверждали бы диагноз «Голиков — кровавый маньяк», наш историк читал ясные по мысли, дерзкие с военной точки зрения документы, изложенные добротной прозой будущего детского писателя.
«Истинную роль Аркадия Голикова во время пребывания в Хакасии нельзя уяснить по архивам, — заявил Солоухин. — Там ведь не обозначено, где и кого он застрелил»[81].
Эту свою сентенцию недавний кремлевский стрелок Владимир Алексеевич Солоухин подкрепил еще более решительным выводом: «ЧОН никогда не оставляет следов».
Глубокие философские размышления практически означали вот что: замечательно придуманная концепция будущей книги «Соленое озеро» как произведения о «геноциде хакасского народа», будто бы осуществленного комбатом Голиковым, не получала ни малейшего документального подтверждения.
Между тем вокруг Солоухина уже начинало складываться некое антиголиковское движение. Владимир Алексеевич выступал перед общественностью. Он делился замыслом «исторического романа», но при этом жаловался: для такой замечательной, абсолютно достоверной концепции у него нет никаких фактов. Если быть точным, то нет ни одного.
Тут следует вспомнить, что задумал он свою книгу не в одиночку. За его спиной стояли некие доброхоты, загадочные жертвователи. В свое время был подключен местный административно-финансовый ресурс. И некие безымянные лица (Солоухин не любил чужих имен рядом со своим и потому их не указывал) бумаги, взлелеянные в мечтах Владимира Алексеевича, нашли.
Документы были точь-в-точь такие, какие Солоухину снились по ночам. Из этих бумаг следовало:
• за помощь атаману Соловьеву и другим мятежникам местных жителей-хакасов арестовывали;
• жилье разрушали, имущество отбирали, в первую очередь уводили скот;
• осужденных неизвестно кем хакасов выселяли с родных мест;
• других прямо тут же расстреливали — целыми семьями. Случалось, вместе с детьми.
Для Солоухина это был «праздник на нашей улице». Он получил то, за чем прилетел. Он мог считать себя победителем и заказывать прощальный банкет, на что ему уже намекали.
Но грандиозный триумф, можно сказать, блистательную победу Владимира Солоухина омрачил пустяк.
Нигде, ни разу, даже отдаленной тенью в этих страшных бумагах не мелькнула фамилия «Голиков». Имена других командиров упоминались. Был тут и командующий войсками ЧОН губернии Владимир Какоулин, которому Голиков слал донесения, назывались имена его заместителей. А сам Голиков, начальник Ачинско-Минусинского, самого активно-бандитского района, в пыточно-расстрельных бумагах не был упомянут ни разу.
* * *
Давайте по этому случаю запишем: в Абаканском государственном архиве никаких документов о преступной деятельности А. П. Голикова на территории Хакасии автор «Соленого озера» В. А. Солоухин не обнаружил.
Кто-то может ехидно заметить: «Так ведь Солоухин не умел работать!» Замечание будет дельным. Приведу по этому поводу еще один короткий эпизод из книги «Соленое озеро».
Когда Солоухин не обнаружил ни одного документа, обличающего А. П. Голикова, сотрудница архива, желая утешить неудачника, сообщила: «Вы не первый москвич листаете эти архивы…» Но и предшественники ничего не нашли[82].


Кто же кому стрелял в затылок?
О Бог! Мертвею, воскреси!
В. Солоухин. «Венок сонетов»
Такое завершение поисков означало крах всей затеи. Как можно сочинить толстую документальную книгу о неважно чьих преступлениях — Аркадия Голикова или Ивана Дыркина, не представив ни одного убедительного доказательства его вины? Но Солоухин имел оплаченный социальный заказ. Сказать себе или еще кому: «Доказательств нет. Делать книгу не буду», — он просто не мог. Какие «санкции» ждут человека, если он не отработал большие деньги, мы знаем по новейшей литературе и ТВ хронике.
Что же предпринял Солоухин? Он приступил к сооружению «доказательной базы». «Разведкой боем», я уже рассказывал, стала его публикация в «Огоньке». Солоухин в ней поведал:
«Сидели в бане 16 заложников. Гайдар им поставил условие: если к утру не скажут, где скрываются бандиты, — расстреляет. А те просто не знали… И вот утром Аркадий Петрович выпускал их из бани и лично стрелял в затылок (курсив мой. — Б. К.)»[83].
Факт, естественно, был оглушительный. Он мгновенно разбил представление о Гайдаре как о человеке благородном и мужественном, которое сложилось у миллионов людей за многие десятилетия.
Но я этому факту не поверил. Начнем с того, что я дважды ездил в Хакасию, опросил немало местных жителей. Ничего похожего никто не рассказывал.
Гайдар не был человеком простым, но в поведении каждого из нас содержатся эталонные поступки.
Чтобы расстрелять почти два десятка заложников просто так, перед завтраком, нужно быть профессиональным палачом. Во всем мире, до последнего дня, это особый род деятельности. Палачи живут изолированно. Характер своей трудовой деятельности скрывают. Палачам официально выдают фальшивые документы, чтобы они могли выходить «в мир». Скажем, на базар или в школу к ребенку.
Ремесло подобного рода требует специальных навыков и других, нежели у нас с вами, нервов. Поэтому командиры во всех армиях мира казнями не занимаются.
Но в скандальной публикации Солоухина меня обрадовала одна деталь. Автор сослался на конкретного человека. Это обнадеживало.
Историю с расстрелом 16 заложников Солоухину будто бы поведал его друг, хакасский писатель Михаил Кильчичаков.
Михаила Еремеевича Кильчичакова я тоже знал. Мы с ним познакомились в 1989 году в абаканском отделении Союза писателей.
После большого успеха фильма «Конец императора тайги» с Андреем Ростоцким в главной роли я уже работал над книгой «Рывок в неведомое». Я приехал в Хакасию, чтобы еще раз пройти по местам, где Голиков сражался с атаманом Соловьевым, еще раз внимательно просмотреть архивы и поговорить с немногими свидетелями, которые оставались в живых.
Михаил Еремеевич произвел на меня впечатление спокойного, доброжелательного, интеллигентного человека. Мы с ним говорили о соловьевщине. Но мне о 16 выстрелах в затылок Кильчичаков ничего не сообщил. Мало того, в беседе с ним я не заметил неприязни к Голикову. Если Кильчичаков знал об этой истории давно — что ему помешало рассказать то же самое и мне? На дворе стоял 1989 год. За антисоветчину уже не арестовывали и тем более не расстреливали.
Понимая, что предстоит малоприятный разговор, я позвонил в Абакан. Мне ответил испуганный женский голос. Похоже, по этому номеру редко звонили.
— Будьте добры Михаила Еремеевича.
— А это кто говорит?
Я назвался.
— Его нет.
— Михаил Еремеевич в отъезде?
— Его совсем нет. Он умер.
— Когда?! — вырвалось у меня.
— Уже пошел третий год.
Я растерянно положил трубку. Это был относительно молодой человек. Когда мы с ним встречались, ничто не предвещало тяжкой болезни, тем более скорого ухода.
Но, остыв от полученного известия, я задумался и о другом: «А сообщал ли Кильчичаков что-нибудь о Голикове вообще?»
Для сомнений у меня имелось достаточно оснований.
Солоухин писал о преступлениях Голикова на Тамбовщине, но документов о Тамбовщине даже не держал в руках.
Солоухин с 1991 года писал, что Голиков занимался «геноцидом хакасского народа». Но при этом Владимир Алексеевич сам убедился — документов такого рода в абаканском архиве не существует.
Наконец Солоухин сослался на свидетеля. Но самая поверхностная проверка показала: свидетель мертв. Ни подтвердить, ни опровергнуть он ничего не может.
Так говорил ли Кильчичаков хоть что-нибудь? У меня крепло ощущение, что ссылка на Кильчичакова — это еще не вся ложь, а только ее верхушка. Где-то в подвалах моей памяти просыпалось почти стершееся воспоминание, будто нечто похожее я уже где-то читал.
Сейчас мы, чаще или реже, но заглядываем в Интернет, заказываем темы наших поисков и уже не удивляемся, когда на экране возникает ответ.
В начале 1990-х годов еще не было Интернета. А у меня еще не было компьютера. Я писал на красной югославской машинке, которую храню до сих пор. Но с детства я был неравнодушен к разным мозговым технологиям. Очень мне нравилась подсказка, в юности найденная в пособии по йоге: нашему мозгу можно давать задания. Лучше с вечера. К утру подсознание способно подготовить ответ.
Я поручил мозгу вспомнить, откуда я мог знать историю про выстрелы в затылок.
Первый ответ меня обескуражил. Подсознание ответило: «Короленко». Я всегда высоко ценил Владимира Галактионовича, но читал его, стыжусь, мало. А в последнее время, помню точно, не читал совсем. Вычитать у Короленко про расстрелы в затылок я не мог.
Я повторил свое задание мозгу. Он ответил: «Солоухин».
Я на свое подсознание даже обиделся. Оно возвращало меня к тому, в чем я просил помочь разобраться: к 16 заложникам, будто бы расстрелянным Голиковым, о чем написал Солоухин.
Для меня мое подсознание — живое существо, с которым, случается, я иногда вступаю в диалог. И я ему попенял, что оно стало как бы вяло и безответственно работать. Но тут же устыдился, подумав, что сам в этом виноват: перегрузил мозг повседневной, мелкой работой. Оставляю слишком мало времени на отдых.
Но странное дело. Имена Короленко и Солоухина стали мелькать в моей памяти все чаще. Казалось, подсознание настойчиво пыталось на что-то обратить мое внимание, чего я не замечал. И вдруг однажды утром, когда я уже проснулся, но еще не успел открыть глаза, все связалось в один узел.
У кого как, но для меня эти утренние мгновения перед тем, как я открою глаза, необычайно важны. Именно в эти минуты в мозгу всплывают целые, воедино сложившиеся страницы текста, новые фрагменты книги, над которой я работаю.
Здесь нужно молниеносно вскочить, пробежать в кабинет, ни на что не отвлекаясь, включить компьютер и все отстучать; или быстро записать ручкой на больших листах; или наговорить на один из трех диктофонов. Из утренних записей часто получаются главные, самые важные разделы и страницы моих книг.
Давайте и мы посмотрим на итоги одной такой трудовой ночи.
Еще раз вспомним, о чем шел рассказ:
• командир-чоновец Голиков (будто бы!) захватил ни в чем не повинных заложников-хакасов;
• держал их Голиков в бане;
• потом по приказу Голикова кто-то из его подручных выводил заложников из темницы. И Голиков лично убивал каждого выстрелом в затылок.
Так было рассказано в огоньковской статье (а затем повторено в «Соленом озере»),
Я подсознательно вспомнил, что держал в руках некую документальную книгу-исследование. Название — «Наваждение». Направленность — антисемитская. Имя-отчество автора (вероятно, но случайному совпадению) Владимир Алексеевич. Фамилия — Солоухин.
Речь здесь тоже шла о расстреле заложников. Но в этой книге страшный факт приводил не сам Владимир Алексеевич, а его тезка, Владимир Галактионович. Фамилия — Короленко.
— Выходит, писатель Короленко знал Голикова? — спросит изумленный читатель.
— Понятия не имел.
— Но Короленко знал, что чоновцы проделывали подобное в Хакасии?
— Короленко слыхом не слыхивал о Голикове. Вполне вероятно, что не знал и о существовании самой Хакасии. Он сообщал о том, как чекисты поступали в… Одессе.
Владимир Галактионович писал из Полтавы в Москву, наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому. Короленко сообщал, что чекисты хватают мирных жителей, приводят их в какое-то помещение, заставляют наклонять голову над унитазом в уборной (чтобы не пачкать пол брызгами крови) и стреляют в затылок.
Затем, отличаясь аккуратностью, чекисты «спускают воду. Все чисто».
Надеясь, что Луначарский передаст его сведения если не Ленину, то хотя бы Дзержинскому, Короленко сообщал: такое творилось не только в Одессе.
«В Полтаве (здесь и дальше курсив мой. — Б. К.) чекисты ставили расстреливаемых над открытой могилой и расстреливали в затылок без всяких церемоний»[84].
Короленко писал о стрельбе в затылок как о профессиональном способе уничтожения людей; способе издевательском, где палачей, главным образом, заботило, чтобы в помещении оставался чистым пол, чтобы убийцам не нужно было своими руками сбрасывать трупы в могилы.
Человек, сраженный револьверной пулей, падал в могилу сам, автоматически. Это рассматривалось чекистами как усовершенствование безостановочного, утомительного труда.
Таким образом, Солоухин позаимствовал из письма Короленко подлинные исторические факты, которые имели место в Одессе и Полтаве.
Но в антисемитской книге «Наваждение» Солоухин приписал это преступление чекистам-евреям. А в антигайдаровском «Соленом озере» по аналогии сочиненный эпизод (помните: «доказательство по аналогии» из инструкции по одурачиванию?!) он же приписал православному чоновцу Голикову.
Одно только здесь не совпадало. Солоухин не смог сообщить, что Голиков расстреливал заложников в уборной, над ватерклозетом, поскольку в силу особенностей своего исторического развития хакасы в ту эпоху при нужде пользовались другими удобствами… На улице.
Это был первый случай, когда мне удалось проследить очень важную для моего расследования закономерность: любой эпизод, рассказанный В. А. Солоухиным об А. П. Голикове, если он поддавался документальной проверке, оказывался подтасовкой или ложью.


Маразматичность как «царица доказательств»
Солоухин все отчетливее понимал: книга не складывается. Причина банальная и… страшная: нет материала. Абаканский архив компромата на Голикова не дал. Сам романист ничего придумать не мог: не знал реалий Гражданской войны в Хакасии.
«Нужны свидетели, — решил он. — Живой человек все подробно расскажет».
Но трудность состояла в том, что с момента службы Голикова в Хакасии минуло уже более 70 лет. Участников и свидетелей событий осталось мало. А те, что оставались живы, на роль очевидцев не годились: разрушенное здоровье, ослабленная память, безразличие к давним событиям. Солоухин обозвал этих угасающих людей «девяностолетними маразматиками».
Солоухин не нашел обличительных документов. Рухнули и его надежды услышать голоса участников и свидетелей событий. Что же делать? Недавний переводчик хакасских народных сказок заявил, что будет собирать… фольклор. Дело Владимир Алексеевич поставил с размахом.
С помощью своих единомышленников Солоухин выбирал библиотеку или клуб. Для публики посолидней устраивал даже застолья. Где — промолчал. На эти сборища мог прийти каждый, кто хоть что-либо когда-нибудь слышал о преступлениях Голикова. Или о поступках, которые можно было приписать Голикову. Достоверность информации Солоухина не интересовала.
Собирательская работа велась цинично-неряшливо, с небрежением ко всем правилам документирования. На магнитофон свидетельские сказки никто не записывал. Скорее всего, делались какие-то пометки на бумаге. Кем — неизвестно. Солоухин всю свою подготовительную работу от людских глаз прятал. Но даже эти убогие записи производились неграмотно. Нет ни одной даты. Не указан даже год, когда произошло событие, приписываемое Голикову. В большинстве случаев не названа местность. Отсутствуют имена приглашенных на «фольклорные посиделки». Безымянные рассказчики, возраст и род занятий которых неизвестен, ссылались на безымянных свидетелей.
Таким образом, Солоухин не предложил нам ничего, кроме самих фактов злодеяний. Случаев убийств. Подлинных или вымышленных. Неизвестно когда совершенных. Но злодеяния, все до одного, он приписывал только Аркадию Голикову.
Готов предположить, что Голиков мог быть не прав. Вполне допускаю, что командир, обладая большими полномочиями, в каких-то обстоятельствах полномочия превысил. Но как зовут свидетеля, который это видел и доказал? А главное — как этот свидетель Аркадия Голикова идентифицировал? Как все они отличали его от десятков других командиров, которые много раз вдоль и поперек с попойками, изнасилованиями, грабежами, пытками, расстрелами пропахали маленькую Хакасию?
Война в Хакасии длилась с 1917 по 1924 год. Семь лет. Округленно — восемьдесят месяцев. Голиков командовал Ачинско-Минусинским районом только три. В задаче спрашивается: что остальные семьдесят семь месяцев на территории Хакасии делали другие участники Гражданской войны?
Вот образчики местного национально-обличительного эпоса, собранные известным переводчиком сказок В. А. Солоухиным.


Свидетельство № 1
Некий А. Кызыгашев заявил: «В 1922 году (месяц не указан) в улусе Арбаты… красный командир Лыткин застрелил и зарубил 35 человек».
Свидетеля спросили:
— А причем здесь Голиков?
Он ответил:
— А как же? Это были два друга[85].
Автор «Соленого озера» вполне серьезно приводит это заявление как обличительный факт против Голикова. Но, во-первых, один командир не может отвечать за поступки друг ого, если у них нет прямых служебных отношений. Во-вторых, я со всей ответственностью заявляю: в тех документах, которые я читал и копии которых у меня хранятся, фамилия «Лыткин» не встречалась ни разу.


Свидетельство № 2
Оно принадлежит пожилому человеку лет восьмидесяти. Имя не названо. В годы Гражданской войны рассказчик был малым ребенком. В какой местности он жил, в каком году случилось несчастье, хотя бы какое это было время года — зима, весна, осень — неизвестно.
«Въехало в село пятеро вооруженных всадников… Позвали моего отца, стоявшего у калитки. Я играл в соседнем дворе. Побежал на шум. Кричал один из всадников на моего отца…»
Этот крикун и застрелил отца ребенка.
Свидетеля спросили: «Помните ли вы убийцу?» Человек ответил утвердительно: «Это был высокий, совсем молодой парень. На голове папаха, очень нам знакомая по фото и картинкам Гражданской войны. Она была сдвинута набок».
По такому словесному портрету виновными в убийстве можно было объявить 3–4 миллиона человек. Но Солоухин утверждал: это был Аркадий Голиков.


Свидетельство № 3
Некто Аргудаев из улуса Отколь заявил Солоухину:
— У Голикова приказ был, я знаю от матери, если в семье даже один сочувствующий соловьевцам, Голиков всю семью вырезал… Хакасов Шарыповского района Ужурского уезда всех порезал…
Даты нет. Где жила мать Аргудаева 72 года назад, неизвестно. Видела ли она сама, как шло истребление шарыповцев или ей рассказывали, Солоухин тоже не спросил.
Это обвинение также удивляет отсутствием всякой логики. Если господину Аргудаеву точно было известно, что «у Голикова приказ был», а в это время целая бригада добровольцев трудилась, помогая Солоухину в добывании доказательств, то естественно было поручить бригаде найти приказ. Однако десятки «исследователей», которые искали компромат на Аркадия Петровича (и продолжают искать до сих пор!), такую бумагу почему-то не обнаружили…
В одном Аргудаев был прав: Соловьева поддерживало много хакасов. Но приказ об истреблении каждого сочувствующего атаману Соловьеву был равносилен приказу об уничтожении большей части коренного населения края. Карательные операции подобного масштаба требуют, прежде всего, политического решения на самом верху.
Когда Лаврентий Берия должен был заняться выселением ингушей и чеченцев, то лично Сталин выделил ему (во время кровопролитной войны!) несколько дивизий с танками и даже пушками.
Далее. В Шарыповском районе в 1922 году жили тысячи семейств. Их истребление требовало многих сотен «исполнителей».
Мог восемнадцатилетний мальчишка самостоятельно затеять операцию подобного масштаба? Особенно учитывая, что у начальника второго боевого района было всего 40 бойцов (о чем еще будет разговор)?
Вывод: ни одно из трех относительно внятных свидетельств (на самом деле их больше, но нет сил анализировать все) не содержит убедительных доказательств вины А. П. Голикова, его причастности к этим преступлениям.


Уникальное изобретение В. А. Солоухина:
аукцион убийств, или трупомет
Перечитывая «Соленое озеро», я с изумлением наблюдал за титаническими усилиями, которые прилагал Солоухин, чтобы заполнить свой «роман» хоть… чем-нибудь. Ему любой ценой требовалось продемонстрировать, что Голиков занимался геноцидом, то есть поголовным истреблением хакасов. Но где этот геноцид взять? И вот что изобрел Солоухин.
Он снова устроил состязание «фольклористов», но уже на строго заданную тему.
Где оно проходило — не сообщил. Какого числа и месяца — скрыл. Что за люди давали показания — не назвал. Имел ли кто из них отношение к событиям 1922 года — осталось тайной.
Просто: «В некотором царстве, в некотором хакасском государстве оказались за обильно уставленным столом неизвестно кто». По скупым деталям можно догадаться, что гости до начала разговора основательно приняли. В каком виде потчевал гостей хлебосольный автор, сведений нет. Но когда Солоухин убедился, что степень готовности фольклористов высокая, изложил «ориентировку» — поведал байку о стрельбе в затылок. Это, как вы помните, была одесско-полтавская трагедия, перелицованная в «хакасскую народную сказку».
Поскольку имена приглашенных остались засекречены, то скажу: один человек (назовем его Гость № 1), хмуро выслушав Солоухина, отмел сказочку про 16 расстрелянных как не соответствующую исторической действительности. Он сообщил, что, по его сведениям, Голиков за один раз убил 76 человек. Рассказ поражал одной подробностью. Гость сообщил, что Голиков, придя в деревню, согнал жителей, после чего сел за пулемет…. Но где и когда это случилось, Гость № 1 сообщать не стал.
Мне стыдно об этом писать, но буквально через две страницы в книге «Соленое озеро» цифра «семьдесят шесть» под пером автора изменилась. Ссылаясь все на того же Гостя № 1, Владимир Алексеевич сообщил, что Голиков, сидя за пулеметом, расстрелял уже восемьдесят шесть человек. И никто — ни редактор, ни корректор — автора не поправили. Тоже, наверное, бедолагам, не хватило сил и терпения одолеть книгу?
Прошло сколько-то дней. Солоухин устроил новые посиделки. Направляя в нужное русло разговор, Владимир Алексеевич предложил новую ориентировку: мы долгое время думали, что Голиков расстрелял всего 16 человек. Но спасибо, нашелся знающий человек. Он объяснил, что цифра неверна. Голиков на самом деле убил 86 мирных жителей.
В уютной компании гости сходу обретали быстромыслие. За столом оказался один из новых фольклористов. Назовем его Гость № 2. Вот он-то и сказал: 86 убитых — тоже чепуха. Ему, этому Гостю № 2, известно: Голиков расстрелял из того же самого пулемета не восемьдесят шесть человек, а сто тридцать четыре[86].
Где, когда, при каких обстоятельствах — снова молчок. Тайны местной истории. Равно как и фамилии погибших. Ни одной. Заказчик сказок на голиковскую тему, гостеприимный и «водкосольный» Владимир Алексеевич подробностей ни от кого не требовал.
Самое омерзительное в рассказе Солоухина о том, как Голиков будто бы за раз расстреливал по 134 человека, не то, что перед нами ложь, а то, что автор, не стесняясь, показал, как простодушное бездоказательное вранье на историческую тему рождалось за пьяным столом.
Любопытно, что Солоухин тут же объявил: это и есть абсолютно достоверные, свидетелями подтвержденные факты.
…Солоухин не подводит итогов застольных «расследований». Сделать это придется мне.
Если взять якобы 16 убитых из пистолета (с этого началась солоухинская «работа») и прибавить 134 будто бы расстрелянных из пулемета, получится сто пятьдесят человек, лично убитых Голиковым.
Но мы с вами, читатель, пока еще в здравом уме. И хакасской водки — араки — на солоухинских посиделках не пили. Давайте прикинем: 150 убитых. Что это такое?
Это три плацкартных вагона поезда, набитых пассажирами (каждый вагон — 54 места). Или полтора вагона электрички (здесь каждый вагон на 110 мест).
Понятно, что цифры, которые произносились за столом, не имели для присутствующих реального содержания. И если бы кто-то произнес: «Пятьсот!», Солоухин бы с радостью записал «500», как Дуняшин без труда заявил, что Голиков своей саблей отрубил головы 2000 пленных.
Я опрашивал юристов. «Аукцион убийств», устроенный Солоухиным на страницах книги, не имеет никакой доказательной силы. Но эта пьяная, развесистая хакасская клюква дорого обошлась России.
Она имела колоссальное эмоциональное воздействие на доверчивую публику. Редко у кого хватило воли эту книгу дочитать. Но отыскалось много охотников повторять приведенные Солоухиным «соленые цифры». Чего они как «исторические данные» стоят, мы видели.


Как я участвовал в групповой казни
Зимой 1946 года мне было тринадцать с половиной лет. Я ходил в шинели, перешитой из отцовской, офицерской. Носил сапоги — брезентовые, летние. И старую ушанку.
В тот день, по-моему, 8 января, я встал очень рано, поехал на окраину Ленинграда. Но трамвай до самого места не дошел. Здесь уже нужно было идти пешком. И довольно долго. Я двигался в толпе с другими ленинградцами. Поток людей можно было сравнить только с праздничной демонстрацией: нас было много десятков тысяч.
Наконец, мы пришли куда нужно. Громадным серым кубом на пустом пространстве торчал кинотеатр. На крыше громадными буквами: «Гигант». Вокруг него уже темнела масса людей — это были те, кто пришел раньше, чтобы занять места поближе. Посреди необъятной темной толпы ровными шпалерами выстроились солдаты с автоматами в руках. Шпалеры очерчивали обширный пустой квадрат. В его центре высилось небывалое.
Здесь были установлены ворота из толстых бревен. Причем, ворота странные. Они никуда не вели. И ворот этих было трое или даже четверо. Стояли они в один ряд.
Я подошел к воротам поближе и тогда лишь разглядел: на верхних перекладинах лениво покачивались от ветра аккуратные веревочные петли. Больше никого и ничего под этими воротами не было…
…В Ленинграде в 1946 году возникла ситуация, похожая на ту, которую мы с вами, читатель, сейчас разбираем.
В самом конце войны удалось взять в плен солдат и офицеров той фашистской воинской части, которая зверствовала на территории Ленинградской области. Убивали людей. Жгли дома. Думали, им, завтрашним победителям, все сойдет. А их отыскали в Пруссии. Привезли в Ленинград. Началось следствие. Потом суд. О каждом этапе этого небывалого события ежедневно сообщала «Ленинградская правда». Она публиковала статьи и стенографические отчеты. Их читал и слушал по радио весь Ленинград и вся еще полусожженная, разграбленная оккупантами область.
Помню, зимой 1945 года та же «Ленинградская правда» опубликовала стихи поэта Владимира Лифшица:
Хочу, чтобы в Берлин вошла война.
Хочу, чтобы дрожал он ежечасно.
Хочу, чтобы любая сторона
При артобстреле в нем была опасна.
Чтоб он познал и смерть, и хлад, и глад,
И чтобы знал, детей моих убийца,
Что это я, что это Ленинград,
Пришел к нему за муки расплатиться.
И вот уже был разгромлен Берлин. Мало того, удалось поймать тех, кто стоял кольцом вокруг нашего города, перекрывая пути-дороги, чтобы мы поскорее умерли от голода, и кто совершил много других злодеяний.
Когда процесс еще только готовился, ленинградцы ждали: будут кое-какие формальности. Иначе нельзя. А потом весь этот захваченный в плен гитлеровский полк расстреляют. Кто-то предложил даже: расстреливать на Дворцовой площади. Мол, собирались, голубчики, по ней маршировать, чтобы потом смести город с лица земли. Собирались все распахать — и Зимний дворец с Эрмитажем, и Адмиралтейство, и Невский проспект — прямой, как шпага Петра Великого. Валяйте, маршируйте по Невскому. В последний раз.
Но вот что произвело очень сильное впечатление: еще до начала суда доставленные гитлеровцы подверглись проверке. Выяснили: в злодеяниях участвовали не все. Кто не участвовал, считался просто пленным. Смертная казнь ему не угрожала. Из целой воинской части на скамью подсудимых попали 11 человек.
На процесс пускали по специальным пропускам. Рвался на заседания весь Ленинград. Особенно блокадники. Мне отец достал однажды билет. Я ведь тоже блокадник. Я сидел в зале. Видел этих солдат — настоящих гитлеровцев — в пяти метрах от себя. Аккуратных. Выбритых. Вымытых. В новенькой мышиного цвета форме. Только не было погон и разных там медалей и крестов: за Восточный поход, за сидение под Ленинградом и т. д.
Но что потрясло лично меня. Перед женщиной-судьей лежал длинный список мирных жителей, которые погибли в нескольких деревнях. Судья дотошно выясняла, кто из солдат или офицеров был причастен к гибели того или иного колхозника.
Она опрашивала свидетелей. Это были все больше женщины. У кого убили мужа. У кого родителей или ребенка. Некоторые плакали. Одна молодая свидетельница, когда ей велели подойти и показать, кого из обвиняемых она знает, — встала, подошла, вытянула руку и вдруг закричала ужасным голосом: «Вот этот! Вот этот!»
Судья спросила: «Что "вот этот"? Что он сделал?» Свидетельница стиснула зубы. Побледнела и упала в обморок. Двое караульных солдат вынесли ее в соседнюю комнату на руках. Потом она вернулась. Но никаких вопросов ей больше не задавали. Все было очевидно и так.
Еще одну свидетельницу после негромкого выступления про то, как убили ее маленького сына, прямо в зале уложили на носилки и увезли на «скорой помощи». Минут пять после этого никто не мог произнести ни слова.
А еще спустя полчаса произошло невероятное. Две свидетельницы обвиняли щуплого Шульца, что сидел на скамье подсудимых, в убийстве какого-то Мишки. Но третья женщина, в ярком платке, нелепом в суде, вскочила с места и крикнула: «Шульца не трожьте. Шульц не убивал. Стрелял в Мишку Ганс. Его здесь нет. Они с Шульцем похожи. Шульц, правда, сжег два дома». То есть шло скрупулезнейшее выяснение вины каждого солдата и офицера.
Сколько там сожгли домов, я уже не помню. Убили эти 11 немецких солдат человек 50 или 60 — по солоухинскому размаху немного. Стенографический отчет, я полагаю, сохранился до сих пор. Там есть точные цифры.
Шульц и его сослуживцы были недавние враги советского народа, оккупанты. Ничего, кроме бед и несчастий, они в Ленинградскую область с собой не принесли. Я потом видел этого Шульца в кузове полуторки, которая медленно, плавно подплывала к воротцам, где болтались веревочные петли. Шульцу было плохо, как той женщине, которую увезли в больницу из зала суда. И снова двое крепких наших солдат бережно поддержали теряющего силы человека, чтобы он не упал на дно кузова, а стоя доехал до перекладины.
Но прежде, чем дело дошло до петли, несколько месяцев продолжалось скрупулезное следствие, пока вина каждого немецкого солдата, взятого в плен со шмайссером в руках, не была публично, с участием здравомыслящих свидетелей и падающих в обморок пострадавших доказана.
* * *
Мы же отметим: ни одно из 150 убийств мирных жителей, которые В. А. Солоухин приписал А. П. Голикову в «романе» «Соленое озеро», не имеет убедительных доказательств и не может считаться достоверным.


Хичкок из Переделкина.
Когда родился А. П. Голиков?
Я подхожу к главному эпизоду «романа» В. А. Солоухина. Название эпизода красуется на обложке. Соленое озеро реально существует. Оно неописуемой красоты. Однажды я провел на его берегу в полном одиночестве несколько часов. Именно здесь, если верить Солоухину, Аркадий Голиков совершил свое главное злодеяние против хакасского народа.
Начиная с обложки, умело дразня воображение, Солоухин готовил нас к ужасу этого трагического события, подбрасывая по дороге злодейские эпизоды меньшего размера, к которым якобы тоже имел отношение Голиков.
Вскользь брошенными фразами, приводя ужасающие подробности, Солоухин подталкивал нас к мысли, что европейская цивилизация подобной жестокости еще не знала. А если и знала, то где-нибудь в Средние века.
Так, Солоухин писал: «Трупами расстрелянных (Голиков. — Б. К.) набил колодец». Поскольку речь в данном случае шла, как я понимаю, о конкретном колодце, то мне, рядовому читателю, было любопытно узнать: в каком селении он стоял? Какого числа, какого месяца, а заодно и в каком году случилось подобное заполнение колодца? Кто именно пострадал? В деревнях подробности таких событий помнят четко. И, если бы это не сильно затруднило автора, откуда ему стало известно о трагическом эпизоде?
Однако Владимир Алексеевич был человек занятой. Мелочами не занимался.
Или такая художническая деталь: «Запихивал (все тот же Голиков. — Б. К.) людей живыми под лед». Опять, естественно, без всяких доказательств и подробностей. Но эмоциональное напряжение от страницы к странице в «романе» возрастало. Что ни говори: мастер, лауреат.
Кроме того, у Солоухина появился еще один помощник-«голиковед», еще один хакасский писатель Г. Ф. Топанов. Он утверждал: Голиков «рубил (хакасов. — Б. К.) и в воду приказывал кидать. Кровь всегда (?!) в озере красная была»[87].
Вслед за тем нездоровые фантазии рассказчиков и самого писателя Солоухина уже работали, не ведая тормозов: «Без суда расстреливал, шашками (мертвых? — Б. К.) рубил и под лед сам их трупы прятал (?!)»[88]. То есть влияние восточно-сатрапьего эпоса, несомненно, усиливалось.
А еще в книге «Соленое озеро» имелись такие подробности: в результате всего этого рыба в Соленом озере была (и осталась!) необыкновенной жирности и очень большого размера. Какие-то невиданные мутанты. Что-то вроде молочных поросят с плавниками. И многие местные жители с голиковских времен, то есть с 1922 года, будто бы озерную рыбу вообще не едят. Существует поверье, что она до сих пор питается теми самыми трупами.
Но и такой водопад художественных подробностей служил в романе всего лишь предуведомлением. Это была лишь психическая подготовка к тому, чем нас должны были потрясти писатель Солоухин и его историко-мозговой штаб, который снабжал Владимира Алексеевича ужасами…
Если верить Солоухину и его информаторам, то получается, что кроме Аркадия Голикова в Хакасии с 1917 по 1924 год никто больше не воевал. Голикову приходилось перетряхивать всю историю Хакасии за этот период одному.
Если верить новоявленному «голиковеду» Топанову, что «вода (в Соленом озере. — Б. К.) всегда (?!) красная была (от крови. — Б. К.)», рубить людям головы требовалось регулярно: чтобы не падал (в озере!) гемоглобин. Только оставалось непонятно: зачем? И где можно было взять столько хакасов? Ведь в 1914 году их было всего 40 000. А в годы революции и без участия Голикова их осталось много меньше.
Солоухин фаршировал «роман» такими жуткими подробностями, чтобы подтвердить свой «тезис», будто бы Голиков занимался целенаправленным «геноцидом хакасского народа». При этом Владимир Алексеевич ненавязчиво проводил аналогию. Он ведь мастер аналогий.
Помните, сначала он сообщил, что это одесские чекисты-евреи убивали людей, стреляя в затылок. Потом Владимир Алексеевич поведал, будто бы стрелял в затылки и Голиков.
Затем Солоухин познакомил своих читателей с некоторыми страницами книги Мельгунова о том, как велась война с крестьянами в Тамбовской губернии. А после разъяснил: точно так (по его убеждению) должен был поступать в той же губернии комполка Голиков.
Забегая вперед, скажу: придуманная Солоухиным история про Соленое озеро, где Голиков будто бы устроил массовое «подледное утопление», тоже оказалась аналогией. Только Солоухин постарался это сходство скрыть. Объяснение простое. Идею устрашающей кульминации, трагического апофеоза, всехакасской казни лауреат Госпремии снова украл.
Девяносто лет назад в России умер в ту пору очень почитаемый, а ныне забытый писатель Николай Гейнце. Его перу принадлежит книга «Судные дни Великого Новгорода».
Она имеет подзаголовок: «Историческая повесть из времен опричнины». Начиналась книга главой на «Волховском мосту». События разворачивались 12 февраля 1570 года. В этот день опричники пригнали на речку Волхов жителей Новгорода и начали топить их в громадной полынье. «В кровавых волнах за хлебывались жертвы дьявольской изобретательности палачей», — писал Николай Гейнце[89].
Утопление в Волхове устроил «великий государь» Иван Васильевич Грозный и его верные слуги. Аналогичное утопление в Соленом озере будто бы устроил и восемнадцатилетний Аркадий Петрович Голиков. Их властно-силовые возможности оказались как бы одинаковы.
Для Николая Гейнце утопление в Волхове было большой национальной трагедией.
Для нравственно опустившегося человека, каким стал в последние годы жизни Солоухин, игра на нервах по поводу Соленого озера стала всего лишь балаганом. Это была разновидность современного шутовства.
«Великий государь» Иван Грозный был действительно психически болен. Он отличался кровожадностью, любил посещать камеры пыток во время допросов. Иван Грозный на самом деле утопил тысячи жителей Пскова и Новгорода в реке. Это факт известный, установленный. Нам же с вами, уважаемый читатель, предстоит тяжкий труд выяснить: «А было ли на самом деле аналогичное массовое утопление жителей Хакасии в Соленом озере?»
Иван Грозный устроил «судный день» 12 февраля 1570 года.
А когда его будто бы повторил Голиков?
В отличие от Гейнце Солоухин в своей книге избегал детализации. Прежде всего, избегал дат. Но здесь, в виде исключения, дата косвенным образом была названа. Помог всем нам профессор С. М. Тотышев.
Вместе с другими изобретателями мифов профессор обогащал палитру Солоухина изощренными деталями готовившейся казни. Так, стало известно, что «ночью Голиков с отрядом много хакасов привел к озеру. Камни привязал. На лед положил».
Но «Сергей Михайлович Тотышев (научный консультант книги «Соленое озеро». — Б. К.) обогатил этот эпизод чудовищной подробностью, — пояснил Солоухин. — Чоновцы оставили связанных хакасов на льду до утра не потому, что устали, а потому, что это было накануне дня рождения Аркадия Голикова. Вот он (то есть «будущий писатель». — Б. К.) и хотел ознаменовать этот день потоплением десятков людей»[90].
В первый и последний раз В. А. Солоухин указал дату. Запомним: массовое утопление мирных жителей должно было состояться в день рождения А. П. Голикова, то есть 22 января 1922 года.
Итак, начальник боевого района Аркадий Голиков, уподобясь, с одной стороны, Ивану Грозному, а с другой — Тамерлану (свеженькая аналогия!), который любил отмечать семейные торжества массовыми убийствами, решил утопить хакасов в день своего появления на свет.
Но для порядка хорошо было бы узнать, а где Аркадий Петрович Голиков находился накануне 22 января 1922 года?
Я открыл книгу моего давнего приятеля Бориса Ивановича Осыкова «Аркадий Гайдар. Литературная хроника» (Воронеж, 1975). На страницах 50 и 51 имелось полное разъяснение.
Свой восемнадцатый день рождения Аркадий Петрович встретил в центре России. Затем Голиков сел в поезд, который неторопливо двинулся из Москвы в сторону Иркутска. В Иркутск Аркадий Петрович попал 2-го или даже 3 февраля. Повидался после долгой разлуки с отцом, который там служил. Затем направился в Красноярск, в штаб ЧОН Енисейской губернии.
Месячишко с лишним Голиков поработал в штабе. А в Хакасию, на должность начальника Ачинско-Минусинского боерайона, попал 24 марта 1922 года. Дела принял 27 марта. И только 1 апреля 1922 года отправился в свою первую разведку «с отрядом в 5 штыков и с одним пулеметом».
Так что, несмотря на авторитетнейшее свидетельство профессора Тотышева, в леденящем тело и душу людоедском «празднике» — утоплении людей в громадной полынье — в день своего рождения Голиков участвовать мог. Не поспел. Начальство московское не отпустило.
Но если это все же состоялось, то дело чести профессора Тотышева и всей хакасской исторической науки выяснить: какой Тамерлан XX века топил хакасов в Соленом озере 22 января 1922 года, взяв себе при этом псевдоним «Аркадий Голиков»?
В новейших легендах о Голикове удивляют две вещи. Авторы изощряются в придумывании садистских деталей, словно детство их прошло по соседству с камерой пыток. Но те же мифотворцы страдают полным отсутствием воображения и здравого смысла. Например, заявлено, что каждому обреченному А. П. Голиков перед ожидаемым утоплением повесил на шею громадный камень.
А я прикидываю: зима. Сибирский мороз. Снега вокруг — выше головы. Где можно было в такую пору найти и набрать столько крупных камней? И куда их свозили? Ведь несчастных будто бы доставляли на лед уже с камнями на шее.
Или еще: вешали камни (по легенде) на веревке. Крепкой, надо полагать, пеньковой. А то не выдержит. Но мифотворцам невдомек, что такая веревка была в ту пору дороже золота. Нищета в 1922 году была невообразимая. Гвоздь, веревка, нитка, иголка, пуговица, кусок стекла, кусок мануфактуры на рубаху, а то и просто на заплату — все было дефицитом. Просто негде было взять.
Тем же мифотворцам невдомек: массовая акция против населения требует мощной вооруженной силы.
Иван Грозный привел под Новгород всю свою армию. Не побоялся, оголил границы.
Петр Первый, когда решил наказать стрельцов, собрал в Москве все свое войско.
А какое войско было у Голикова, вы, читатель, помните?.. Сорок человек.


Аферист
Но вернемся к «Соленому озеру». Оно стало Главной книгой Владимира Солоухина. А Главным ее эпизодом должен был стать момент утопления мирных жителей. В «Соленом озере» нам должно было открыться нечто новое, в литературе XX века не представленное. Читателя готовили к умопомрачительному событию, по сути невероятному, по исполнению трудно воспроизводимому.
Позвольте же мне, уважаемые читатели, перенести, наконец, этот факт из эпохального исторического «романа» В. А. Солоухина на свои бледные страницы.
Еще раз напомню. Обреченные — только хакасы. И только мирные жители: дети, женщины, беспомощные старцы. В сибирский мороз их свезли с разных концов хакасского края на лед. На шее каждого — по громадному камню, привязанному веревкой, чтобы человек сразу пошел на дно. Ветер. Люди мерзнут. Плач. Крики. Мольбы о пощаде — бесполезные, разумеется. Громадные проруби в который раз очищены от молодого, хрупкого льда. Все ждут сигнала от Тамерлана. Простите, от Аркашки Голикова. Ждать уже больше нельзя. До невиданной трагедии — даже не секунды, а только их тысячные доли.
Какое движение сделает Голиков, чтобы отправить на дно толпы людей? Взмахнет накрахмаленным платком? Блеснет поднятой над головой шашкой? Выстрелит из маузера — того самого, что был куплен в Арзамасе на базаре за три рубля?
Я впиваюсь глазами в текст. Я жду невероятных подробностей. Известный русский писатель, лауреат Государственной премии В. А. Солоухин выводит четыре слова: «Соловьев пришел. Голиков бежал»[91]. И в другом месте на той же странице: «ночью налетел Соловьев и освободил полуживых заложников».
Я чувствую оторопь. Так и хочется крикнуть:
— Владимир Алексеевич, обождите. Ведь Соловьев никогда не нападал на чоновские отряды. Соловьев боялся Голикова. Атаман нападал только на мирных жителей и плохо вооруженных рабочих (о чем рассказ впереди).
…Солоухин, который провел всю Отечественную войну за Кремлевской стеной, возле молчащей Царь-пушки, не знал: когда один вооруженный отряд нападает на другой и в руках у людей настоящие трехлинейные винтовки конструкции Мосина, а не фанерные макеты для неподвижных истуканов с Поста № 1, то возникает стрельба. Представляете ли вы, читатель (в отличие от Солоухина), чем должна была закончиться стрельба на льду Соленого озера, якобы сплошь заполненного толпами обреченных хакасов? Сколько несчастных должно было полечь на льду, очутившись между двумя палящими друг в друга отрядами?
И последнее: сумел бы Соловьев легко и без потерь уйти от преследования Голикова, имея в своем обозе десятки и сотни людей — старцев, женщин с младенцами, подростков — голодных, замерзших, испуганных, бредущих пешком?.. Да еще с валунами на шее? Так что заявление «известного русского писателя», будто бы Соловьев налетел и просто так увел у Голикова всех обреченных — безграмотное фантазирование человека, не имеющего представления о реалиях беспощадной войны.
Ведь Голиков командовал 58-м полком, который насчитывал 4000 бойцов. И 5-м боевым районом на Тамбовщине, где было 6000 бойцов. Отряд Соловьева состоял максимум из 50 человек. Мог ли Голиков, имея такой боевой опыт, бежать от Соловьева?
Но в заявлении Солоухина о мнимом налете Соловьева обнажается Главная истина Главного эпизода Главной книги Владимира Алексеевича: никакого утопления несчастных хакасов руками Аркадия Петровича Голикова на Соленом озере не было.
Не было, как говорят юристы, события преступления.
Все ужасающие подробности, которыми Солоухин снабдил свой «роман», оказались ложью.
Ложью оказались полупудовые камни, будто бы выкопанные из-под трехметрового снега, чтобы привязывать их на детские и старческие шеи.
Ложью оказался день рождения восемнадцатилетнего Аркаши, отмеченный массовым убийством на озерном льду.
Ложью оказалась всегда красная от крови озерная вода. К этому добавилось еще одно: если вода зимой была подо льдом, то как можно было определить ее цвет? Однако если цвет был постоянно виден, то это значило: лед растаял. Но Голикова к тому времени в Хакасии уже не было… Его отозвали.
Все обличения, которые Солоухин собирал и выстраивал против Голикова, начиная с названия книжки, оказались ничем. Пустотой.


Володимирово харакири
Отказ разума
Но я все-таки хочу знать: как развивались дальнейшие события? Вот налетел Соловьев. Допустим. Вот Голиков дрогнул и побежал со своими бойцами. Предположим. Но я желал бы прочесть в «романе» «Соленое озеро», как это происходило во всех подробностях. Ведь атаман Соловьев одержал победу. Он переиграл командира, которого прислала Москва. Солоухин ненавидит «будущего писателя» и гордится «народным вожаком».
Я хочу прочитать подробный отчет, как произошла эта, в известном смысле «историческая», битва. Ведь Иван Соловьев, если верить Владимиру Алексеевичу, спас от мучительной гибели большое количество людей. Все — хакасы.
Как бы мы ни относились к Соловьеву, но если он совершил подобный подвиг, он, казачий атаман, заслуживает уважения. Наверное, так должны были думать и другие читатели, менее пристрастные, нежели я.
Испытывая волнение, внутренне готовлюсь читать дальнейшие объяснения. Счастье на войне переменчиво. Не случайно первая книга Аркадия Голикова (Гайдаром он еще не был) называлась «В дни поражений и побед».
Вслед за потрясающими по краткости словами «Соловьев пришел. Голиков бежал» Владимир Алексеевич без всяких объяснений помещает в тексте «Соленого озера» следующие исторические материалы:
• обзор деятельности советских учреждений с января по 1 августа 1920 (?!) года (напоминаю: Голиков приехал в Хакасию в 1922-м)[92];
• историю Хакасии с древнейших времен до 1917 года[93];
• хакасский народный эпос (на двух языках — хакасском и русском)[94].


Что все это значит? Владимир Алексеевич пошутил? Но какие тут могут быть шутки — ведь рассказ идет о войне, о жестокой трагедии.
Тогда остается единственное объяснение: Солоухин во время работы над книгой заболел. Мозг его от непосильного труда занемог. Разум его поразил реальный психоз, похожий на тог, который Солоухин в обнимку с Заксом пытались приписать Голикову-Гайдару.
Немного разбираясь в недугах, утверждаю: маниакально-депрессивным психозом Солоухин не заболел, но врачебная помощь ему в тот момент была крайне нужна. У Владимира Алексеевича случилось полное истощение центральной нервной системы. Он перестал контролировать свои поступки. В голове у него начали рождаться совершенно детские мысли.
Одна была примерно такая: если ненадолго отвлечь внимание читателя, то он забудет, что автор «Соленого озера» НЕ рассказал, каким образом Соловьеву удалось победить Голикова. И читатель с радостью примется изучать хакасский язык или отчет об успешной работе хакасских финотделов.
* * *
Присутствие в «Соленом озере» текстов, которые не имеют никакого отношения к борьбе Голикова с Соловьевым, обнажает нам две неожиданные истины:
• никто из лжегайдароведов даже не открывал этой книги. Иначе бы им было понятно, что над «Соленым озером» трудился человек, разум которого в тот период серьезно страдал;
• рукопись и верстку «Соленого озера» не читали даже редактор и корректор, которым полагалось это делать по долгу службы. Предполагаю, что они первыми обнаружили бы, что Солоухин — психически нездоровый человек. И никакая редакторская работа с таким автором невозможна. Он гораздо сильней нуждается во врачебной помощи.


«Если человек весь отдается лжи,
его оставляют ум и талант»
Путь отменного здоровяка Солоухина к состоянию полубезумия не сложно проследить. Когда Владимира Алексеевича уговаривали взяться за написание книги против Аркадия Голикова, его ввели в заблуждение. Солоухину пересказывали десятки злодейских историй про «будущего писателя», обещая, что документальное подтверждение он найдет в Хакасии — в архивах, где «бумаг навалом, некуда девать». А подробности расскажут очевидцы: «В каждой хакасской семье есть что рассказать про Аркашку».
И если Солоухин какое-то время еще сомневался, то решающим доводом в пользу того, чтобы согласиться, стала вскользь брошенная фраза:
— А еще Голиков топил людей в озерах. Собирал и топил.
Подробность оказалась решающей. Она позволяла выстроить композицию книги. Сделать сцену утопления кульминацией. Перед Солоухиным, литературные успехи которого в последние годы были весьма сомнительны, открывалась возможность создать сенсационный исторический роман о трагедии маленького трудолюбивого народа, который чудом избежал полного истребления.
Но и это не все. Солоухин получал возможность первым рассказать о никому не известной хакасской войне. Советская историческая наука молчала о ней три четверти века.
В древности хакасы уже пережили подобную трагедию. Во время монголо-татарского ига хан Батый и другие завоеватели пытались полностью истребить жизнестойкий, цивилизованный и оседлый хакасский народ. Монголо-татары совершали геноцид, пытались уничтожить всех представителей этого народа, до единого человека.
И вот трагедия как бы повторилась в XX веке, когда в этих же краях появился восемнадцатилетний Аркашка Голиков. По версии местных историков: «Всех, понимаешь ли, топил. Особенно детей. Геноцид ему какой-то был нужен».
— Документов на руках у нас пока что нет, — объясняли Солоухину «агитаторы», — но в Хакасии вы обязательно их найдете. Да вам все помогут. Вы еще приехать не успеете, а документы вас будут ждать.
Но когда Солоухин в Хакасию прилетел, никто его с охапками толщенных папок не ждал. Сам он документов о зверствах Голикова в архивах не нашел. И добровольные помощники при всем усердии не обнаружили тоже.
Перед возвращением растерянного писателя в Москву ему в Абаканском аэровокзале продолжали обещать, что документы найдутся и ему их бандеролью, а то и посылкой пришлют.
Разумеется (с российской-то обязательностью!), их никто больше не искал и ничего не прислал.
В писательском поселке Переделкино Солоухин сидел за письменным столом и пытался слепить «Соленое озеро» из «хакасского фольклора», настоящую цену которому Владимир Алексеевич знал. Больше ничего у него на руках не было. Книжка не клеилась.
Человек малообразованный, для профессионального литератора слабо начитанный, Солоухин обладал, я уже об этом говорил, изворотливым крестьянским умом. И он нашел первый ловкий прием для спасения книги.
Известно, что Солоухин начинал свой литературный путь в качестве поэта. Но стихотворец из него получился плохой. Духовный мир Владимира Алексеевича оказался однообразен и беден.
Однако остался темперамент. Этакое внутреннее горение. И Солоухин задумал компенсировать слабость документальной основы книги эмоциональным взрывом, полунапевным поэтическим протестом в защиту пострадавших хакасов, которые пострадали от мальчишки-командира. По стилистическому, языковому решению «Соленое озеро» приближалось к «стихам в прозе».
Забегая вперед, замечу: эта часть замысла с лихвой удалась. Бурные монологи автора по поводу мнимых преступлений Аркадия Голикова произвели впечатление на некоторых читателей.
Но прозаическое произведение не может держаться на патетике и «белом стихе» без рифмы. «Роман», тем более документальный, нуждался в четкой композиции, прочной сюжетной основе, в прописанных, очерченных характерах. Ничего этого у Солоухина не было. Спасти положение могло только грандиозное историческое полотно «Массовое утопление мирных хакасов в Соленом озере в 1922 году».
Ставлю себя на место Владимира Алексеевича и понимаю: его положение оказалось ужасающим. Ведь он уже был не вольный художник, не лирический поэт, который что видит, то поет. Подписав договор на книгу против Гайдара, он обязан был его выполнить. Нужно было выкручиваться.
Тогда Владимир Алексеевич и придумал изготовить литературное попурри. Основу его должен был составить хакасский фольклор на бандитские темы, а также некоторые сцены, позаимствованные из книги Э. Гейнце «Судные дни Великого Новгорода».
Аркаша Голиков в этом попурри должен был уподобиться Ивану Грозному (а может быть, и превзойти его!), что обещало читателю незабываемые впечатления.
«Великий государь» Иван Васильевич Грозный, как мы помним, в порыве реального сумасшествия, реального психического заболевания приказал умертвить, утопить (зимой!) всех жителей Великого Новгорода. И повеление было исполнено. Это одна из самых страшных трагедий в отечественной истории.
Владимир Алексеевич Солоухин задумал поведать в «Соленом озере» про нечто подобное. Глава о массовом утоплении хакасов должна была стать в рукописи главным событием, главным эпизодом. Успеху замысла должно было способствовать и то обстоятельство, что Гейнце в советские времена стал мало известен, и литературное воровство не должно было раскрыться.
Будучи знаком с литературным творчеством Солоухина, я не сомневаюсь, что глава удалась. Владимир Алексеевич был человеком крупного природного дарования. Развить отпущенный Небом талант в полную силу Солоухину помешали бедность общей культуры и отсутствие значительных творческих и жизненных целей. По рукам и ногам его вязало крохоборство, ближние, быстрые по реализации цели. Ослабляла и расслабляла рюмка.
Но в эту главу Владимир Алексеевич вложил всю силу своего поэтического дарования, угасающего, но еще мощного темперамента и уже нездоровой фантазии.
Солоухин, я надеюсь, красочно воспроизвел то, что два с лишним года складывалось и зрело в его «творческой лаборатории», щедро восполняя воображением подробности, которые не удалось найти в архивных документах.
Но руку Владимира Алексеевича остановил страх.


Страх как подоночно-изобретательная сила
У нас есть возможность проследить, как страх, то есть врожденная трусость, с которой Солоухин не умел справляться, руководил его поступками, нередко формируя судьбу.
Страх заставил будущего поэта многократно изменить долгу перед Родиной, чтобы только не попасть из-за Кремлевской стены в холодные и опасные окопы.
Чтобы удержаться за Кремлевской стеной, он дал согласие доносить на своих товарищей по казарме. Став человеком гражданским, он доносил на товарищей-студентов, а затем и на литераторов, членов Союза писателей. Солоухин продолжал заниматься этим до самой перестройки.
Сколько судеб в своем стремлении угодить начальству он искалечил, неизвестно. А в сталинские времена ему было раздолье. Ведь Солоухин — провокатор и лжец. Там, где не было компромата, он его придумывал.
Документальных подтверждений от него никто не требовал. Беззастенчивая ложь устраивала его «работодателей». При этом чем грубее была ложь, тем она считалась качественней. А сводки, сообщения полагалось подавать каждую неделю.
Навыки профессионального доносчика-лжеца с полувековым стажем Солоухин привнес и в «Соленое озеро».
Тайная принадлежность к гигантскому и всевластному аппарату госбезопасности давала ему ощущение собственного могущества и личной защищенности. Отсюда шла «разрешенная смелость» некоторых книжно-газетных текстов, которая призвана была играть в первую очередь провокационную роль, привлекая к Солоухину фрондирующую публику.
От ощущения безнаказанности возникла и «смелость» его поступков, включая и откровенно хулиганские. По закону за многие выходки Солоухину полагались знаменитые пятнадцать суток с метлой под мышкой. Солоухина эта воспитательная мера не коснулась ни разу.
Грянула перестройка. С коммунистической партией, которая его столько лет сытно кормила, отправляя отдыхать за рубеж, и с «солдатами Дзержинского», которые ежемесячно подбрасывали ему на дагестанский коньяк и ресторанные дебоши, Владимир Алексеевич с шумно-демонстративным скандалом простился.
В одном Владимир Алексеевич, эта «глыбища», остался верен себе: в потребности бить коллег по ремеслу. Ему это занятие по-прежнему нравилось. Однако теперь любой ошельмованный литератор имел возможность ответить со страниц другой газеты. Недавняя стрельба «для избранных», когда заряжен только твой пистолет, уже не предусматривалась.
Что же придумал Солоухин на этот раз?
Я уже рассказывал: публикуя осенью 1991 года статью «Не наливают новое вино в старые мехи», Солоухин произвел разведку боем. Он искал подходящие мишени, известных людей на роль безответных кукол. На первое время он выбрал три объекта:
• писателя Лидию Гинзбург;
• писателя Юрия Трифонова;
• писателя Аркадия Гайдара, который стоял в этом списке на последнем месте.
Объектом своей дальнейшей воспитательно-идеологической работы в новых условиях Солоухин снова избрал не каких-нибудь там пьющих литейщиков или ворующих сотрудниц молочно-товарных ферм, а товарищей по ремеслу. Тоже очень известных. Только на этот раз мертвых.
Владимир Алексеевич совершенно точно знал, что они из-под могильных камней уже не подымутся, а потому ответных действий с их стороны ожидать не стоит. Тем более что Лидия Гинзбург — женщина. Ей склоку вообще затевать неприлично.
Но, радуясь своей находчивости, лауреат Госпремии Солоухин позабыл о живых.
За Лидию Гинзбург заступился ее сын, писатель Василий Аксенов. Из далекой Америки, без промедления, он дотянулся до Владимира Алексеевича. После чего имя «Лидия Гинзбург» солоухинские губы больше не шептали.
За Юрия Трифонова, которого любили все — и литераторы, и читатели, заступилось много народу. Иные писатели перестали с Солоухиным не только пить водку, но и здороваться. Имя «Юрий Трифонов» под шариковой ручкой полуклассика тоже больше не возникало.
А родня Аркадия Петровича Гайдара промолчала. Член Союза писателей Тимур Гайдар, встречая Солоухина в Доме литераторов, ни разу не дал ему по физиономии за оскорбление отца. Между тем имя «Аркадий Петрович Гайдар» выбито на мемориальной доске в память о погибших. Доска установлена в фойе того же Дома литераторов. Возле нее всегда горит огонь.
Не откликнулся Тимур Гайдар и на мое приглашение подать в суд на клеветника. Даже не позвонил сказать: «Спасибо тебе, Борис, но понимаешь…»
Объяснений такой сверхсдержанности существует несколько, но мы сейчас не станем на них останавливаться.
Когда через некоторое время Солоухину заказали человеконенавистническую книжку о Гайдаре, Владимир Алексеевич твердо знал: любое измышление об авторе «Голубой чашки» останется безнаказанным. Тогда и возникло цинично-опрометчивое название: «Соленое озеро». Еще не прочитав ни одного документа о хакасских событиях, Солоухин уже наперед знал, о чем будет «роман» и что станет в нем главным событием…
Наконец, «роман» был завершен. Оставалось запустить его в типографский станок. И тут в Солоухине снова пробудился уснувший было страх.
Пока автор «Соленого озера» приводил в своем «романе» полусказки изрядно выпивших фольклористов или исторические факты, к которым Голиков не мог иметь ни малейшего отношения, еще можно было сказать:
— Извините, это голос хакасского народа. Я, скромный летописец, только привожу его мнение.
Но эпическое полотно о том, как Аркадий Голиков заталкивал под лед женщин с грудными младенцами, как сердито пристреливал из маузера тех, кто ему сопротивлялся и не хотел лезть в воду… Ответ за такую «хакасскую клюкву» держать пришлось бы ему.
На беду Солоухина как раз к тому моменту уже начал вовсю действовать обновленный Уголовный кодекс Российской Федерации, статья 129 — «Клевета». Газеты регулярно печатали заметки с судебных процессов «в защиту чести и достоинства».
Существовали судьи, прокуроры, народные заседатели. Все, как снова вспомнил Солоухин, недавние читатели книг Гайдара, многократные зрители фильма про Тимура. Узнав, что в «Соленом озере» сплошь выдумки, они бы не пожалели Солоухину самых жестких параграфов из статьи № 129.
Впервые за довольно длинную жизнь Солоухин понял, что привычная безнаказанность для него закончилась. Пришло время отвечать.
И Солоухин (возможно, рыдая) вырезал из книги «Соленое озеро» интригующую главу, заявленную еще на обложке.
Уроженец Владимирской области, что в России, Владимир Алексеевич Солоухин произвел своему «роману» «Соленое озеро» харакири.
Придумали харакири японцы. Энциклопедические словари объясняют: это способ самоубийства. Если высокопородный житель Страны восходящего солнца совершил ошибку, то и сегодня он еще может «сохранить лицо», вспоров себе кинжалом живот[95].
А Владимир Алексеевич вынужден был произвести подобное же харакири своей Главной, самой известной книге. За неимением ритуального кинжала и тупорылого самурайского меча Солоухин вспорол ей брюхо ножницами и вырезал кульминационную главу про утопление на Соленом озере, будто бы совершенное Голиковым.
Это было все равно, как если бы вырезать из «Анны Карениной» несколько страниц про поезд, рельсы и женщину, которая бросилась под колеса.
Или если бы в фильме «Титаник» режиссер вырезал кадры, где громадный пароход натыкается на льдину. И зритель перестал бы понимать: «О чем, собственно, речь? По поводу чего почти сто лет на планете не просыхают слезы?»
А наш Владимир Алексеевич вырезал в своем «романе» главу именно такой значимости.
Это могли быть лучшие страницы в творчестве Солоухина, если бы он писал про Чингисхана или Ивана Васильевича Грозного. Но те же самые страницы с упоминанием фамилии «Голиков» обещали ему полное государственное обеспечение на известный срок.
Было от чего свихнуться, если ты должен собственной рукой вырезать и выкинуть в корзину лучшее из того, что ты создал за последние годы.
Когда Владимир Солоухин начал заталкивать в свой «роман» хакасский эпос и отчеты о работе советских учреждений в Хакасии за 1920 год, он в прямом смысле слова не отдавал себе отчета, что делает. Что он со своей книжкой творит.
Слегка перефразируя Лермонтова, можно сказать: «и этот лживый ум сегодня изнемог».
А теперь я расскажу вам анекдот. Десятки лжебиографов А. П. Гайдара ссылались на «Соленое озеро» как на «ученейший труд», как на сокровищницу «правдивейших доказательств» злодеяний Аркашки Голикова. И ни один из мнимых гайдароведов не заметил отсутствия самого главного эпизода книги. Никто не обратил внимания на безразмерную сюжетную дыру и не сумел отличить, так сказать, «художественную прозу» Владимира Алексеевича Солоухина от макулатурных текстов, которые сегодня не приняли бы даже в пунктах вторсырья.
Еще раз повторю: объяснений целых два.
Первое: вообще не открывали «исторический роман» «Соленое озеро».
Второе: конечно, открывали, но читать не смогли. Отшвырнули «роман», не прочитав и половины.
Единственное, что могу сказать в защиту этих людей: «Соленое озеро» по своим злодейским целям, по заряду оплаченной ненависти, по своей мертвящей ауре, отсутствию каких-либо признаков нормального литературного произведения (сюжета, образов, характеров и т. д.) оказалось явлением в истории отечественной словесности аномальным. Противоестественным.
Писатель Людмила Жукова заявила на страницах «Экономической газеты», что читать книгу Солоухина «жутко и противно», что «зверства… Аркашки Голикова Солоухин описывает безо всякой опоры на документы» (цитирую по интернет-материалу).
Тем страшнее, что «Соленое озеро», которое на самом деле мало кто читал или хотя бы держал в руках, получило громадный, разрушающий души резонанс — именно такой, какой наниматели заказали Владимиру Солоухину как литературному киллеру.
Население России в середине 1990-х годов насчитывало 160–170 миллионов человек. Примерно 50 миллионов русскоговорящих соотечественников оказалось за рубежом.
Бывший дезертир кремлевского полка, платный осведомитель КГБ СССР и литературный хулиган В. А. Солоухин книгой «Соленое озеро» одурачил около 200 000 000 человек.
Уже выросло два поколения подростков, которые не видели книг Аркадия Гайдара. Многие молодые люди в возрасте 20–30 лет не могут назвать ни одного произведения писателя, включая «Тимура». Но слышали, помнят про «Соленое озеро». Такова сила проникновения и скорость распространения человеконенавистнической информации.


Тот же страх — и взятка, прилюдно предложенная Б. Н. Камову
Солоухин вырезал своей рукой главный эпизод, «гвоздь» книги, но это не уменьшило его тревоги.
Готовясь к опубликованию «романа», он был сильно озабочен тем, что с выходом «Соленого озера» даст немало поводов для недовольства и возражений тем, кому известна подлинная история жизни Голикова-Гайдара. А там — совсем близко и до народного суда микрорайона Новопеределкино.
Владимир Алексеевич хорошо запомнил, кто впервые в его многокрасочной жизни связал воедино два слова: «Солоухин» и «суд». Тон моего «Открытого письма» свидетельствовал о серьезности намерений. Я не имел полномочий выступить от имени семьи Аркадия Петровича, но я имел право заступиться за самого себя, если бы Солоухин допустил какую-нибудь кабацкую выходку против меня как биографа Гайдара. Солоухин это понимал и четко разработал две системы защиты… от Камова.
Чтобы стал понятен непростой механизм первой защитной системы, напомню абзац из моего «Открытого письма»:
«…Приведенные Солоухиным данные (о «преступлениях» А. П. Гайдара. — Б. К.), якобы полученные из первых рук, не соответствуют действительности. Солоухин не располагает ни единым документом, который он мог бы предъявить в подтверждение своей версии, о чем он, кстати, простодушно признался в статье… в "ЛГ"».
Далее я писал: «Поскольку Солоухин ввел в заблуждение редакции двух центральных изданий («Огонька» и «Литературной газеты». — Б. К.) и выступил перед многомиллионной аудиторией… как клеветник, я призываю любого члена семьи А. П. Гайдара подать на В. А. Солоухина в суд за клевету в печати».
Сам я этого сделать не мог, поскольку являлся посторонним Гайдару человеком, но обещал родне «предоставить все необходимые документы, опровергающие лживую версию Солоухина» и заочно давал «согласие принять участие в судебном разбирательстве».
Тогда, в 1991-м, Владимир Алексеевич ничего не ответил. Минуло три года. Вышло в свет «Соленое озеро». И Солоухин со страниц своей книги обратился к читателям с такого рода заявлением:
«Не так давно мой коллега, Борис Николаевич Камов, автор двух больших замечательных очерков о смерти Колчака и смерти адмирала Щастного… выступил с новой публикацией об Аркадии Петровиче»[96].
Что Владимир Алексеевич думал обо мне как биографе Гайдара, значения не имело. Ничего хорошего он думать не мог.
Золотыми в этом абзаце были другие слова: «мой коллега», то есть Владимир Алексеевич ставил меня, скромного литературоведа и журналиста, рядом с собой, человеком известнейшим.
«Борис Николаевич Камов». Имя, отчество, фамилия — полностью. Знак уважения в критическом отзыве крайне редкостный. Но главное: «автор двух больших замечательных очерков». Чтобы не смущать своих читателей щедростью оценки, Солоухин не стал упоминать, что очерки газетные.
Дабы никому не показалось, что отзыв случайный, мимолетный, в другой главе своего «романа» Владимир Алексеевич привел уже цитату из очерка того же Камова о Колчаке. В «Соленом озере» она заняла целых две страницы. Владимиру Алексеевичу так понравился психологический портрет В. И. Ленина, который я дал в очерке, что он пожелал, чтобы читатели тоже оценили незаурядность моего дарования.
Не считайте, что создатель «Соленого озера» сбился с панталыку. На этот раз Владимир Алексеевич совершил четко продуманный психологический маневр в надежде на то, что я окажусь вороной, которая уронит сыр. Тут имелась одна тонкость.
В литературной среде вот уже более ста лет существует своя профессиональная этика. Если один литератор, пусть даже абсолютно незнакомый, скажет одобрительное слово о работе другого, тот, чей труд был отмечен, должен выразить свою признательность. До недавнего времени эту признательность излагали на бумаге, отправляли в письме или высказывали лично, если имелась такая счастливая возможность.
Когда-то писатель Дмитрий Васильевич Григорович, автор романа «Антон Горемыка», похвалил начинающего писателя Антошу Чехонте — будущего великого Чехова.
Затем уже прославленный Антон Павлович Чехов похвалил начинающего прозаика из «босяков» Максима Горького.
Алексей Максимович Горький, став знаменитым и влиятельным, поддержал десятки молодых советских литераторов. Среди них оказался журналист Борис Кампов — будущий писатель Борис Полевой, которому еще предстояло создать «Повесть о настоящем человеке».
Борис Николаевич Полевой, редактор журнала «Юность», оказался первым известным писателем, который прислал мне, начинающему литератору, поздравления по случаю первой удачной публикации в «Юности». Я тут же поехал в редакцию, чтобы представиться (мы раньше не были знакомы) и сказать своему тезке, Борису Николаевичу, спасибо.
Во время короткой встречи за чашкой чая Полевой пригласил меня к дальнейшему сотрудничеству с журналом.
По логике этой замечательной традиции мне полагалось снять трубку и позвонить Владимиру Алексеевичу Солоухину. Тем более, что о своих публикациях в «Совершенно секретно» я слышал много хороших слов, но в печати отзыв о моих очерках прозвучал впервые. Он остался единственным.
Полагаю, что Владимир Алексеевич пригласил бы меня для личного знакомства, от чего неловко было бы отказаться. Пили бы мы с ним уже не чай, как у Бориса Николаевича Полевого, а национальный российский напиток, который, как «царская водка»[97], способен размыть любые разделительные перегородки.
Секундная радость от неожиданной похвалы Солоухина была омрачена пониманием того, что мой рецензент на самом деле намеревался перетащить меня в свой окоп — бить А. П. Гайдара вместе, в четыре руки.
Владимир Алексеевич надеялся: застольная дружба с такой знаменитостью, как он, мне будет лестна, и я ему в его затее помогу.
Нарушив замечательную вековую традицию, звонить Солоухину я не стал.


Как я стал многоголовой гидрой
Несколько лестных слов о моей публицистике после моего «Открытого письма» были для Солоухина немалым унижением.
Но он решился на это сознательно. Окажись я его союзником против Гайдара, это решило бы многие проблемы Владимира Алексеевича. Я перестал бы быть опасным противником. Родне Аркадия Петровича, догадывался он, без моей «информационной поддержки» нечего делать в суде.
Ожидал ли Солоухин, что я могу не захотеть с ним общаться? Да, такую возможность он допускал. И это создавало для него массу сложностей.
Чтобы разрушить традиционный образ Гайдара, требовалось освистать прежних биографов, исследователей творчества и педагогики Аркадия Петровича.
Но в своем порыве Солоухин сразу должен был натолкнуться на мои работы. Шельмуя их, он подарил бы мне возможность потребовать у Закона защиты хотя бы моей «деловой репутации». Другие исследователи волновали Владимира Алексеевича много меньше, поскольку не приглашали его в суд.
Тогда-то Владимир Алексеевич и придумал вторую систему защиты от Камова. В «Соленом озере» я насчитал пять ссылок на мои газетно-журнальные публикации и цитаты из четырех моих книг. Но вот в чем состояла хитроумная система цитирования.
Лишь только у Солоухина возникала потребность вступить со мной в полемику, он переставал называть меня по имени и присваивал мне эвфемизм. Что это такое?
Когда бывает неудобно на письме, в публикации или в разговоре употреблять какое-либо слово (чаще всего неприличное), ему находят замену. Ее-то и называют эвфемизмом.
Эвфемизмы, придуманные Солоухиным, были такие: «биографы Гайдара», «некоторые биографы», «историки литературы», «гайдароведы», «Голиковские биографы» (всегда во множественном числе) и т. д. После чего Владимир Алексеевич цитировал какую-либо из моих работ.
Из нескольких газетно-журнальных публикаций Владимир Алексеевич привел название лишь одной — «Искупление», опубликованной в «Литературной газете».
Из четырех моих книг о Гайдаре, на которые он ссылался или отрывки которых приводил, не назвал ни одной. Вот как это выглядело.
Читаем «Соленое озеро»: «У голиковского биографа… (фамилия не названа. — Б. К.) написано: "Разговор с Тухачевским (у Аркадия Голикова. — Б. К.) вышел коротким. Михаил Николаевич сказал, что пригласил его поближе познакомиться, что, хотя мятеж (Александра Антонова. — Б. К.) в целом ликвидирован, работы все равно еще много"»[98].
К этому абзацу из моей книги Солоухин дал следующий комментарий: «Ну, к такой работе Голикову было уже не привыкать!»[99]
Солоухин намекал на жестокое обращение с местным населением, но у меня описаний такого рода в книге не было. Я приводил подлинные документы о боевых действиях бойцов Голикова против хорошо вооруженных отрядов Александра Антонова.
Я позволил себе столь подробно остановиться на довольно сложной системе защиты Солоухина от Камова, чтобы показать: после моего «Открытого письма» автор «Соленого озера» ни на миг не забывал о моем существовании. Я оставался для него реальной угрозой информационно-судебного возмездия. Солоухин отчетливо сознавал уязвимость своей Главной книги.


Мнение историка
Книга «Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров» была уже написана, когда тимуровцы из Архангельска прислали мне три газетные вырезки. Это была статья абаканского исследователя, кандидата исторических наук Александра Шекшеева[100].
Шекшеев проделал большую работу. Он проследил по документам историю взаимоотношений спецслужб и Красной армии с населением Хакасии с начала Гражданской войны до 1928 года. Общая его оценка: «красный бандитизм».
Но для нашего разговора важно, что мы получили сведения о главнейших событиях, которые произошли в Ачинско- Минусинском районе Хакасии до и после службы Голикова. Они содержат ответы на ряд вопросов, которые оставались неясными.
Существовал ли друг Голикова по фамилии Лыткин?
Оказалось: командир ВОХР (вооруженной охраны) П. Л. Лыткин реально существовал. Он действительно произвел массовую казнь в улусе Большой Арбат, расстреляв 34 человека (а не 35, как сообщали свидетели). Но произошло это 10 апреля 1920 года, за два года до появления Голикова в Сибири. Ни к расстрелу, ни к Лыткину Аркадий Петрович никакого отношения не имел.
Известны ли случаи, когда местных жителей топили в водоемах?
Да, известны. В селе Новоселово Минусинского уезда в полынью было сброшено несколько человек, в том числе дети. Но эту казнь произвел начальник местной милиции Ардашев 14 января 1921 года, то есть за 14 месяцев до приезда Голикова в Хакасию.
Комбата Голикова обвиняли в том, что он произвел резню в селе Шарыпово. Соответствует ли это истине?
Из документов, найденных Шекшеевым, следует: в селе Шарыпово были не зарезаны, но удушены и брошены в полынью по разным данным от 23 до 43 местных жителей. Казнь произвели 15 февраля 1921 года местный начальник милиции П. Е. Пруцкой и партизанский командир М. X. Перевалов. Случилось это за год с лишним до приезда в Хакасию Голикова.
Имели ли место массовые утопления жителей?
Да, имели. Только не в Соленом озере, как утверждал Солоухин, а в Малом и Черном озерах. В ледяную воду, пишет Шекшеев, местными «коммунистами были "загнаны" до ста человек коренного населения».
В публикации Александра Шекшеева приведены и другие примеры неоправданной бесчеловечности и садизма. Главный же вывод, сделанный историком, таков: но Гайдар к этим преступлениям не причастен.
Умозаключение ценно еще и тем, что отношение Шекшеева к самому Голикову придирчиво-жесткое. Исследователь отмечает ряд проступков молодого командира, однако эти действия не имели ничего общего с геноцидом.
В избытке строгости Шекшеев приписал комбату проступки, которые содержались в лживых доносах на Голикова в ГПУ.
Эти доносы разобраны мною на страницах… настоящей книги. Обличительные факты, приведенные в них, не подтвердились.
Но в целом мы должны быть благодарны Александру Шекшееву за большую исследовательскую работу. За 20 лет, что длится антигайдаровская кампания, он оказался единственным публикатором, который внес реальный вклад в изучение трагических событий Гражданской войны в Хакасии. Шекшеев отделил деятельность комбата А. П. Голикова от разбойных налетов и «классово непримиримых» акций профессиональных убийц, которые действовали на территории края. Найденные документы подтвердили мое давнее предположение, что молва и лжегайдароведы приписывали А. П. Голикову многочисленные деяния, совершенные другими лицами.


Случай с «классиком»
Любопытно, что гипнозу ошарашивающей, бездоказательной солоухинской болтовни поддался даже опытный газетный «волк» Василий Михайлович Песков. Самый старый сотрудник «Комсомолки», лауреат Ленинской премии в области журналистики, он всю жизнь информировал общественность о духовной, а также интимной жизни птичек и букашек.
А тут не удержался. 22 июля 2002 года на страницах «Комсомолки», для которой в 1941 году Гайдар присылал очерки с передовой, Песков пересказал мерзкие эпизоды из «романа» «Соленое озеро», сочиненного «участником» Великой Отечественной войны Солоухиным.
Без тени сомнения в истинности сведений, полученных от профессионального осведомителя КГБ и лгуна, Василий Песков сообщил читателям, что Голиков в Хакасии «без суда сам расстреливал, шашками рубил (несчастных, мирных хакасов. — Б. К.) и под лед сам трупы прятал».
И не нашлось в коллективе «Комсомолки» ни одного здравомыслящего сотрудника, который бы оказал пожилому человеку тимуровскую, интеллектуальную помощь, подсказал бы ему:
— Остановитесь, многоуважаемый ветеран журналистского движения, а также лауреат! Ведь ответ вам придется держать перед Богом! Лауреат Солоухин уже держит!
В. М. Песков своей заметкой уверил миллионы читателей, что В. А. Солоухину можно верить. С юридической точки зрения В. М. Песков стал соучастником этой грандиозной аферы.

Часть вторая
КТО ВЫ, АРКАДИЙ ГОЛИКОВ?
(достоверное жизнеописание по архивным документам и свидетельствам реально существовавших людей)

ДЕТСТВО. ОТРОЧЕСТВО
Корни
Голиковы — фамилия крестьянская. «Голик» — так назывался веник или метла из одних только прутьев. Голик насаживали на палку и мели двор. А еще его применяли для отдраивания полов.
Дед Аркадия Петровича, Исидор Данилович, был крепостным князей Голицыных. 25 лет прослужил в армии. В 43 года возвратился домой, в Щигры. Женился и занялся потомственным ремеслом — щепным промыслом. Он вырезал из дерева ложки, кружки, миски, скалки для белья. Особенно славились изящным узором его прялки. Их рисунок никогда не повторялся.
Отец Аркадия Петровича, Петр Исидорович, с малолетства легко перенимал навыки и секреты ремесла. Исидор Данилович мечтал, что с таким помощником семья вырвется из бедности.
Но Петр захотел учиться. Он окончил Щигровское уездное училище, затем — сельскохозяйственную школу при сахарном заводе. Способного выпускника оставляли мастером на том же предприятии, но Петр желал продолжить образование и стать учителем. У него зрел фантастический по тем временам проект — обучить грамоте всех детей в России.
Петр Голиков сдал экзамен в учительскую семинарию, где конкурс был пять человек на место.
Исидор Данилович, обиженный поступком сына, в поддержке отказал. Петр учился, зарабатывая на жизнь и учебу разгрузкой вагонов и частными уроками. Существовал он впроголодь, потому что заработки были невелики, а он еще тратил много денег на книги.
Читал Петр быстро и жадно, выбирая книги по заранее составленному списку. Его ненасытный ум и память мгновенно все схватывали.
В 1911 году в Арзамасе, полвека спустя после освобождения крестьян в России, Петр Исидорович купил и торжественно привез домой четыре толстых, роскошно изданных к юбилею Великой реформы тома. В них была изложена трагическая история российского крестьянства. Петр Исидорович хотел, чтобы старший сын Аркадий и три дочери всегда помнили, откуда, из какого сословия они ведут свой род.
Аркадий очень любил отца, который был превосходным рассказчиком. Мальчику нравилось и самому рассказывать отцу о прочитанном и увиденном. В 1914 году, когда Петра Исидоровича забрали на фронт, десятилетний Аркадий без него сильно тосковал и сбежал на фронт. К Петру Исидоровичу он, разумеется, не попал. Его вернули с дороги, но решительный и трогательный поступок в семье помнили.
Другой дед будущего писателя, Аркадий Геннадиевич Сальков, был, как уже говорилось, потомственным дворянином. Мужчины в этой семье из поколения в поколение выбирали военную службу.
Когда родилась старшая дочь, Наташа, семья заметно бедствовала. Мать Наташи вскоре умерла. В доме появилась мачеха. Родились новые дети. Нянчить малышей приходилось Наташе. Утром она убегала в гимназию, днем была поглощена семейными заботами. На домашние задания оставались два-три ночных часа. Выручали исключительные способности, дар сосредоточения, а также стихами и песнями натренированная память.
Наташа закончила гимназию с золотой медалью. Это давало ей право на должность учителя младших классов. Оставаться нянькой и прислугой в доме, где она себя чувствовала чужой, Наташа не пожелала и ушла из семьи.
Вскоре Наташа познакомилась с Петром Голиковым. Он был старше на пять лет. Высокий, плечистый, спокойный, с пронзительными бесстрашными глазами. Петр занимался по 18 часов в сутки, чтобы наверстать упущенное родом Голиковых за два столетия.
Петр Голиков сделал Наташе предложение. Она его приняла. Наташе было 16 лет. У нее тоже была мечта — стать врачом. Женщин на медицинский факультет при царизме не принимали. Наташа поступила в Нижнем Новгороде на курсы Миклашевского и стала акушеркой.


Семья
Голиковы жили и работали во Льгове, затем переехали в Арзамас. Петр Исидорович сначала преподавал в школе при сахарном заводе, но учительское жалование тогда, как и теперь, было маленькое. Родился первенец, Аркадий. Семья росла. Следом за сыном появились три дочери. Петр Исидорович поступил в чиновники. Занимался акцизом, то есть сборами налога на водку.
Поначалу семья была безгранично счастливой.
Родители Аркадия много времени уделяли самообразованию. Читали друг другу стихи, которые помнили наизусть. В доме много пели. К семейным праздникам, помимо других подношений, готовились и подарки стихотворные. Аркадий начал говорить в рифму и сочинять стихи задолго до того, как выучился читать и писать.
Атмосферу праздника, которая царила в семье, Гайдар позднее воспроизвел в рассказе «Чук и Гек». Мать с двумя мальчишками едет через всю Россию, через глухую тайгу, только чтобы повидаться с отцом. Счастье — это когда вся семья вместе.


Мамина школа: «Ты отвечаешь за Талочку»
Наталья Аркадьевна от природы была щедро одарена. Однако в первую очередь она оказалась талантливой матерью.
Аркадию, затем трем дочерям она никогда ничего не запрещала. Дома во время игр детям разрешалось переворачивать все вверх дном, переставлять мебель, наряжаться в любые взрослые одежды. Условие оставалось одно: после игры все должно было вернуться на место.
Матери Аркадий был обязан главными чертами своего характера. Они определили его внутренний склад. В немалой степени — судьбу…
Когда Аркадию исполнился год с небольшим, в семье появилась сестренка, Наташа-Талочка. И мама через некоторое время объяснила сыну:
— Ты теперь старший. Ты теперь отвечаешь за Талочку. Чтобы с ней все было в порядке. Чтобы ее никто не обижал.
Потом родились Катя и Оля. Аркадий и для них был старшим братом, то есть сначала отвечал за каждый их шаг и поступок. Он и с ними ходил гулять, читал им книжки. Если сестры заболевали — давал по часам лекарство. Постепенно у мальчика развилась привычка: отвечать за других.
В первую школьную зиму Аркадий с друзьями пошел на речку Тешу — кататься на коньках. Лед был не особенно крепок. Но чтобы прокатиться по нему, толще и не требовалось. Отправились ватагой: Аркадий, Костя Кудрявцев, Коля Киселев и еще несколько человек.
Покатались. Аркадий отвинтил коньки, собрался идти домой и вдруг услышал крик: «Выбирайся на берег! Выбирайся на берег!»
Аркадий оглянулся и увидел: Коля Киселев провалился под лед и пытался выбраться из полыньи. А Костя Кудрявцев, стоя в изрядном удалении, давал бесполезные советы. Между тем шансов на спасение у Коли оставалось мало. Лишь только он ухватывал край полыньи — лед обламывался.
— Аркашка, на помощь! — позвал Кудрявцев.
— Кисель! Иду к тебе! — крикнул Голиков.
Аркадий ступил на лед, потом лег и пополз. Когда ему показалось, что он подобрался достаточно близко, Аркадий бросил товарищу конец своего ремня. Пряжка не достала до края полыньи. Аркадий прополз еще немного.
Лед под самим Аркадием разошелся, и Голиков тоже очутился в воде. Намокшая одежда потянула вниз. Ждать помощи было неоткуда. На Кудрявцева и остальных надеяться не приходилось.
Аркадий скрылся под водой. Внезапно перед Киселевым все забурлило. Аркадий вынырнул, выплюнул воду и заорал:
— 3-здесь м-мелко! Здесь м-мелко! — и захлопал руками. Вода была ему по горло.
Голиков сделал два шага навстречу Киселеву. Опять скрылся под водой. Но это его уже не пугало. Он схватил Колю за рукав и вытащил на сушу…
Обо всем этом мне поведал Николай Николаевич Киселев, полковник в отставке, участник трех войн, кавалер многих боевых наград.
— Если бы не решительность Аркадия, — сказал Николай Николаевич, — моя жизнь закончилась бы на дне Теши.
* * *
Мамин наказ: «Ты отвечаешь!» стал базовым в педагогике Гайдара. Он лег в основу тимуровской игры — дела, когда дети на протяжении полувека несли душевное тепло и реальную физическую помощь в миллионы осиротевших домов.
Материнский наказ: «Ты отвечаешь!» определил все решения и поступки Аркадия Петровича Гайдара летом и осенью 1941-го, включая 26 октября…


Разрушение семьи
Вечный праздник в семье Голиковых длился несколько лет. Затем между родителями началось охлаждение. Отец, крестьянский сын, стал человеком домовитым. Всякая романтика, полагал он, осталась позади. А мать, считая себя обделенной женскими радостями, продолжала мечтать о сильных чувствах, о жизни разнообразной и яркой. По прошествии тех же нескольких лет проступили и различия в темпераменте.
Новая любовь пришла к Наталье Аркадьевне, когда муж находился на войне. Это была страсть, о которой говорят: «Сильнее смерти!» Наталью Аркадьевну осудил весь Арзамас. Ее перестали приглашать в дома, где ждали рождения ребенка. Считалось, она подает молодым женщинам дурной пример.
В начале Гражданской войны Наталья Аркадьевна уехала с человеком, которого она полюбила, на край света — в Среднюю Азию. Там, в Пржевальске, она стала заведовать горздравотделом.
Аркадий к этому времени уже поступил на военную службу. Трех маленьких девочек Наталья Аркадьевна оставила на попечение родственницы. Страсть и новая любовь оказались сильнее материнского долга и страха за малолетних детей.
После двух войн все остались живы, но вместе уже никогда не собирались.
Аркадий больше любил отца. Потрясенный изменой матери, не мог ей этого простить. Всю Гражданскую Аркадий посылал письма отцу и сестрам, но ни слова — матери. Наталья Аркадьевна любила сына больше остальных детей. Его осуждение стало для нее тяжкой драмой.
Аркадий приехал к матери в Крым уже после демобилизации. В Алупке она лечилась от туберкулеза. Долгожданное счастье с другим человеком, утоленная страсть обошлись ей слишком дорого. Жить Наталье Аркадьевне оставалось мало. Она захотела увидеть напоследок мужа и сына. Об этом написали дочери. Они теперь жили с мамой. Приехал только Аркадий. Он ее простил.
Сохранилось фото: Аркадий с матерью. Туберкулез молодит умирающих. Аркадий и когда-то ослепительно красивая мать выглядят почти сверстниками.
Из Алупки Аркадий уехал в Ленинград. Там его настигла весть о ее смерти. Он метался по городу и не находил себе места. Лишь после кончины матери он понял, что очень любил ее всю жизнь, но до последнего дня в нем жил заносчивый мальчишеский максимализм.


Второклассник с большим дарованием
В 1914 году Аркадию исполнилось десять. Его отдали в Арзамасское реальное училище. Оно имело хорошую репутацию. Здесь Аркадий встретил преподавателя словесности Николая Николаевича Соколова, который на несколько лет сделался наставником мальчишки. Под именем ремесленного учителя Галки Соколов выведен в повести «Школа».
О Николае Николаевиче говорили, что он объехал полсвета, знал десять языков, мог преподавать в столичном университете, а выбрал Арзамасское реальное. Почему — неясно до сих пор. Случалось, на уроках Николай Николаевич рассказывал о своих путешествиях столько диковинного, что мальчишки (училище было мужским) досадовали, когда раздавался звонок. Разбирая на уроке то или иное литературное произведение классика, Соколов читал отрывки из него на память и любил беседовать о судьбах писателей.
Это Николай Николаевич дал Аркадию и товарищам по классу «совет на всю жизнь»: беречь и умело развивать память. «Учите каждый день стихи или отрывки прозаического текста. Или иностранный язык. Потраченное время с лихвой вернется к вам».
Аркадий и без того знал много стихов и песен наизусть. А тут он стал учить стихи нарочно. Вскоре память Аркадия стала изумлять окружающих. Он запоминал тексты учебников и прочитанных книг почти слово в слово. Позднее в армии Голиков помнил все изгибы местности, громадные листы карт, имена сотен бойцов, их биографии, всю информацию, необходимую командиру.
А став писателем, помнил тексты нескольких своих произведений. Сохранилось множество воспоминаний, как Аркадий Петрович выходил к публике без единого листка и читал новую повесть или рассказ наизусть.
.. Первоклассник Голиков, воодушевленный тем, что Соколов с восхищением относится к писателям, решил блеснуть. Одно свое домашнее сочинение он написал… стихами.
«Факт весьма похвальный, — заявил Николай Николаевич на следующем уроке, не называя имени автора, — он свидетельствует об известной начитанности и стремлении к творчеству. Но стихи пока что весьма посредственные».
Аркадий после этого надолго перестал сочинять. Но прошло какое-то время. Учитель задал сочинение на тему «Старый друг — лучше новых двух». Аркадий написал о своем отце.
— Я нахожу, Голиков, что у вас имеются литературные способности, — сказал Соколов. — А рано пробудившиеся способности — большая редкость. Мне было бы приятно, если бы вы нашли время посетить меня на квартире.
Первое признание пришло к Аркадию в одиннадцать лет. И все время, до ухода Голикова на фронт, любимый учитель вел и направлял его по жизни как человека с большим дарованием. Николай Николаевич подбирал для него книги по истории, отечественную и зарубежную классику, беседовал с Аркадием о прочитанном, рассказывал о драматизме судеб писателей. Квартира Соколова, куда приходил не только Аркадий, — тут ежедневно бывали десятки учеников — стала для Голикова литературным университетом. Единственным за всю жизнь.
Не случайно, пройдя Гражданскую войну, написав первую повесть, Аркадий Голиков проедет через всю Россию, отыщет Николая Николаевича, который к тому моменту переселится в Ленинград, чтобы показать ему рукопись…
Однако через десять лет былого взаимопонимания уже не возникнет. И дальше по литературным путям и хлябям Аркадий Голиков пойдет один, но с закваской, полученной в Арзамасе.

ВРЕМЯ НЕОБЫКНОВЕННОЕ
ДЛЯ ДАРОВИТЫХ ЛЮДЕЙ
Революция
Когда Николай Второй отрекся от престола и власть в России перешла к Временному правительству, для Аркадия и его сверстников началось «веселое время». В тихом Арзамасе на каждом шагу вспыхивали митинги. Все переменилось в скучном и строгом реальном. В каждом классе возникали ученические комитеты.
Школьный дневник «Товарищ» запечатлел интенсивную жизнь Аркадия Голикова. Мальчишка не пропускает ни одного фильма в кинотеатре Рейста. Аркадия можно увидеть на премьере каждого самодеятельного спектакля. «Был на вечере, — записывал Аркадий. — "Лес". До 3 часов ночи». И еще: «Я играю гусара Глова из комедии Гоголя "Игроки"».
В Арзамасе возникло много партий. Самые интересные люди собирались в клубе большевиков. Аркадий стал ходить туда. Его приметили среди других мальчишек и привлекли к работе. Состояла она, главным образом, в том, чтобы куда-то сбегать, кого-то оповестить или что-то принести. Был он в клубе на побегушках не один, но и на курьерской работе скоро сделался в городе заметен.
Однажды вечером, когда Аркадий шел по улице, незнакомый человек подкараулил его в темном месте и ударил ножом в грудь. Убийца был неумелый и, вероятно, трусоватый. Нож ткнулся кончиком в ребро, внутрь тела не проник, но крови натекло много.
Аркадий пришел домой. Мама только что вернулась с работы. Она тут же обмыла рану, сделала перевязку, уложила Аркадия в постель. Но сын через полчаса ушел на другой митинг. Он обещал там быть. Он не мог нарушить слово. Ведь мама сама его этому учила.


Зигзаг судьбы
Война — это доступность оружия. Знаю по себе: был в минувшую войну пистолет ТТ и у меня. Оружие ленинградские мальчишки привозили из брошенных окопов под городом. Найти там можно было все — от наганов и немецких шмайссеров до ручных пулеметов Дегтярева. Помню, одноклассник Вавилин, сидя на задней парте, разбирал на уроках симпатичные разноцветные снарядики от скорострельной авиационной пушки. Рвани такой снарядик на уроке — полегла бы половина класса.
То же самое происходило и в Гражданскую.
Аркадий Голиков пишет в дневнике (январь 1918 года): «Был на вечере и купил р…р». Два малозначительных события объединены в одну строчку: танцы с хорошенькими девочками из гимназии, где училась сестра Наташа, и приобретение оружия.
Маленький маузер, о котором Гайдар 12 лет спустя подробно расскажет в повести «Школа», стоил дешево. Большими деньгами ни Аркадий, ни его мать, Наталья Аркадьевна, которая одна кормила семью из шести ртов, располагать не могли.
Применение маузеру нашлось очень скоро. Читаем в том же дневнике: «Ночью (в Арзамасе. — Б. К.) идет стрельба. Мы с Березиным ходим патрулем… Ночью (Аркадий с Березиным. — Б. К.) стреляли в собор, оба попали в окна».
Стандартное мальчишеское хулиганство.
Сверстники Аркадия Голикова и полвека спустя, если у них не было огнестрельного оружия, случалось, пуляли по окнам и разбивали стекла из рогаток. И не только стекла.
Помню, стояла осень 1941 года, начало ленинградской блокады. Собралось несколько мальчишек. Один наш приятель, во что-то целясь во дворе из рогатки, попал другому прямо в глаз. Камень, заложенный в кармашек рогатки, сделал неожиданную петлю. Глаз вытек.
Закончилось детство Аркадия внезапно. Голиков зачем-то пришел на вокзал. На запасном пути стоял эшелон. Рядом на площадке лихо плясал мальчишка в полной красноармейской форме. Бойцы прихлопывали в такт и кричали плясуну: «Давай, Пашка, давай, Цыганок!»
Когда пляска закончилась, Аркадий подошел к Цыганку. Настоящая фамилия его была Никитин. Цыганок — это было прозвище. Пашка уже год служил в отряде. Его взяли как сына полка.
— А если я попрошусь? — заинтересовался Аркадий.
— А пойдем! — охотно согласился Пашка.
Пришли в купе к командиру. Тот снял с Аркадия форменный допрос. Но когда узнал, что Петр Исидорович тоже служит в Красной армии и вдобавок командует полком, то сказал:
— Принимай, Павел, себе нового товарища. — И уже вдогонку: — А лет тебе, Аркадий, сколько?
— Четырнадцать! — радостно ответил счастливый новобранец.
— Четырнадцать?! — изумился командир. — Тогда, брат Аркадий, подрасти. Я думал, тебе хотя бы шестнадцать.
Голиков не знал, что еще встретится с Пашкой Никитиным в Хакасии[101].
О том, что он чуть не уехал на фронт, Аркадий простодушно сообщил вечером за ужином — привык, что мать не вмешивается в его жизнь, и был уверен: она и тут ничего не скажет.
— Как это чуть не уехал? — изумленно и гневно спросила мама. — А я, а девочки? А тетя?
И приняла свои меры. В Арзамасе формировался коммунистический батальон. Командиром его назначили Ефима Осиповича Ефимова. Наталья Аркадьевна упросила Ефимова взять Аркадия адъютантом. Думала: «Пока что батальон в Арзамасе. И потом все-таки при командире».
Ефимов побеседовал со смышленым начитанным мальчишкой. И взял. Аркадию выдали форму. Поставили на довольствие и положили жалование. В доме сразу сделалось сытней.
Служба оказалась не очень трудной. Писал под диктовку. Следил за поступающими сообщениями. Ездил с Ефимовым в литерном вагоне то в Нижний, то в Казань.
А месяца через полтора Ефимова вдруг назначили командующим войсками по охране железных дорог Республики. Штаб — в Москве. Толкового мальчишку, который превосходно разбирался в документах и был исполнителен, Ефимов забрал в столицу.
Так цепочка почти бытовых случайностей положила начало военной карьере Аркадия Голикова. Ему тогда еще не было и 15 лет.


Тяжела ты, шапка адъютанта
В. А. Солоухин вопрошал в своем «романе» «Соленое озеро»: «За какие такие заслуги Аркадий Голиков стал адъютантом командующего?»
А здесь не нужны были заслуги. Здесь нужна была прежде всего голова. Много ли мы и сегодня найдем адъютантов командующих, которые бы успели прочитать стихи Пушкина, Лермонтова, повести Гоголя, романы Льва Толстого, Гончарова, трагедии Шекспира, посмотреть все новые фильмы и театральные постановки? Адъютантов, которые отличались бы отменной памятью, хорошей речью, воспитанностью, деловитостью и безукоризненной нравственностью?
…Из чего складывалась работа адъютанта командующего — это удалось собрать по крохам.
Ефимов приходил к себе в кабинет в шесть утра. Аркадий вставал в пять. Обливался холодной водой. Затем шел к дежурному по штабу и выслушивал, какие сведения поступили за ночь с железнодорожных узлов и станций. Все это коротко заносил в блокнот.
Затем подымался к телеграфистам. Забирал рассортированные депеши. Возвращался в приемную и ждал вызова. Звенел колокольчик.
Командующий сидел под громадной, во всю стену, картой железных дорог России. Утренние доклады состояли из двух частей: общее положение на фронтах и обстановка на железных дорогах. Аркадий помнил географические названия, номера поездов, с которыми случились происшествия, количество пострадавших паровозов и вагонов. Время, необходимое для ликвидации аварий на каждом участке железнодорожной сети.
Сведения были обширны. Когда главнокомандующий Вооруженными силами Республики Иоаким Иоакимович Вацетис вызывал к себе Ефимова, тот брал Аркадия с собой.
Для рапорта требовалось множество карт. Если фабричных карт определенной местности не было, Аркадий разворачивал схемы, которые изготовлял сам, и давал пояснения по ним.
Только позднее, сам уже занимая ответственные должности, Голиков понял, какая это была великолепная школа: сидеть за одним столом с крупными военными деятелями, слушать их разбор сложных войсковых операций. А тебе всего 15 лет.
Еще позднее Аркадий Петрович уяснил для себя: на заседаниях у Вацетиса он, Голиков, получил первые навыки стратегического мышления, где требовалось учитывать сразу множество факторов.
Поскольку все сведения о войне на дорогах стекались в первую очередь к Аркадию, то Ефимов возложил на него еще одну обязанность: сделал Голикова начальником узла связи штаба. Аркадий теперь не только первым получал всю информацию, но и отвечал за бесперебойную работу людей, которые сидели у аппаратов, контролировал деятельность самых засекреченных людей в штабе — шифровальщиков, нес ответственность за сложную старую технику, которая часто выходила из строя.
Когда возникала тяжелая обстановка на фронтах, спать приходилось не более двух часов. Однажды Голиков с Ефимовым не спали трое суток.
22 января 1919 года, после завершения утреннего доклада, Ефим Осипович поздравил своего адъютанта с днем рождения. Аркадию исполнилось 15 лет. Командующий преподнес ему подарок: новый офицерский кортик с рукояткой из слоновой кости в позолоченных ножнах. Аркадий в тот же день сфотографировался. Старенькая, из дома взятая кубанка. Через плечо — ремень от маузера, купленного на арзамасском базаре. А на поясе, повернутый к зрителю, висел новенький офицерский кортик.
Любой мальчишка на месте Аркадия был бы счастлив. Военная служба его началась с небывало высокой должности. Но сам Голиков своим положением был недоволен. Он хотел на фронт. Написал рапорт. Ефимов его разорвал. Аркадий написал другой. Стало очевидно: мальчишка не остановится.
Ефимов помнил обещание, которое дал матери Аркадия, — позаботиться о нем.
— Хорошо, — согласился Ефимов. — Только сначала пойдешь учиться. На командные курсы берут обстрелянных и с 18 лет. Но я позвонил Вацетису — он разрешил. Он тебя помнит. «Конечно, — сказал Вацетис, — Голикову нужно учиться».
Голикова направили на Московские командные курсы Красной армии, которые располагались на Пятницкой улице.
Но учебное заведение переводили в Киев. На Украину. Там проходил фронт[102].


Два года — за шесть месяцев
В программу Киевских командных курсов входили: русский язык, арифметика, природоведение, история, география, геометрия, пехотные уставы, фортификация, пулеметное дело, тактика, топография, основы артиллерии, военная администрация. После обеда — практика.
Это были: строевые учения, топографические занятия на местности, езда верхом, упражнения с холодным оружием и каждый день стрельбы: из винтовки, револьверов разных систем и пулеметов «максим», «льюис» и «гочкис».
Занятия продолжались в общей сложности 12 часов. И два часа отводилось на самоподготовку.
То была программа двухгодичного офицерского пехотного училища. Ее предстояло освоить за шесть месяцев. Но курсантам и преподавателям было очевидно, что вряд ли нынешнему набору удастся проучиться столь долгий срок. Слушателей то и дело бросали в прорывы. Возвращались не все.
Однажды курсантов посадили на пароход и повезли из Киева вниз по Днепру. К концу дня за бортом появился легкий дебаркадер. На фронтоне темнела надпись: «КАНIВ». Аркадий знал еще от родителей, что здесь, в городе Каневе, похоронен великий украинский поэт Тарас Григорьевич Шевченко. Разглядеть его могилу с борта парохода Аркадий не сумел. Могила и памятник были невелики.
Подсказала ли Голикову что-нибудь его интуиция? Мог ли он предположить, что на краю высокого берегового обрыва когда-нибудь появится и его, Аркадия, могила и над ней — памятник? А совсем рядом будет стоять Библиотека-музей, которую назовут его именем? Деньги на строительство пришлют дети-школьники со всех концов необъятной страны. И это будут заработанные деньги.
Но Аркадий Голиков не мог себе представить даже во сне, что Канев станет местом массового паломничества и поклонения двум писателям: великому поэту Т. Г. Шевченко и создателю великой повести о белобрысом мальчишке по имени Тимур Гараев.
До перестройки, по сведениям сотрудников Библиотеки-музея и его бессменного директора Василия Афанасьевича Березы, на могилу А. П. Гайдара ежегодно приезжало до 200 000 детей и взрослых.


Сто восемьдесят смертников
Аркадий умел и любил учиться. У него был мощный аналитический и систематизирующий ум. А память моментально и навсегда впитывала сведения о минувших войнах, о счастливых и несчастливых судьбах полководцев, о прозе и «технологии» командирского ремесла.
На 16-м году жизни судьба высоко возносила Аркадия уже второй раз. Голиков все отчетливее понимал, что Провидение разворачивает его в сторону семейной офицерской профессии. Это понимание заставляло Аркадия дорожить каждой крупицей знаний, которые можно было получить на курсах.
20 августа 1919 года пришел приказ о досрочном производстве курсантов в командиры.
На следующее утро 180 слушателей последний раз выстроились на плацу училища. В открытой машине стремительно подъехал нарком по военным и морским делам Украины Николай Ильич Подвойский. Обойдя строй, он вручил каждому выпускнику удостоверение с красной звездой на обложке. Аркадий раскрыл свое.
«Предъявитель сего, — прочитал он, — тов. Аркадий Петрович Голиков окончил Шестые Киевские Советские пехотные курсы командного состава Красной Армии.
За время учебы тов. А. П. Голиков обнаружил отличные успехи и по своим качествам вполне заслуживает звания красного командира».
Но 180 курсантов, которых полгода учили, в это утро посылали в прорыв рядовыми. Лишь несколько лучших получили командирские должности. Друг Аркадия, Яшка Оксюз, был назначен полуротным. Сам Аркадий — взводным командиром.
Все понимали: на плацу стоят смертники. Не было сомнения: они проявят стойкость. Но не было сомнения и в другом — через один или два дня их станет много меньше. Гайдар позднее вспоминал:
«Подвойский обратился к нам с речью:
— Вы отправляетесь в тяжелые битвы. Многие из вас никогда не вернутся из грядущих боев. Так пусть же в память тех, кто не вернется, кому предстоит великая честь умереть за Революцию, — тут он выхватил шашку, — оркестр сыграет "Похоронный марш".
Оркестр начал играть… "Мурашки бежали по телу, — признавался Аркадий Петрович. — Никому из нас не хотелось умирать. Но этот похоронный марш как бы оторвал нас от страха, и никто уже не думал о смерти"»[103].
Не могу сказать, существовал ли в 1919 году в Японии отряд камикадзе — смертников. В первом поколении это были «люди-торпеды». Прежде чем заползти в свою «сигару», чтобы направить ее в борт вражеского корабля, они осушали ритуальную чашку рисовой водки. Обряд символизировал присутствие еще живых смертников на собственных поминках.
Знал ли о японском ритуале Подвойский, человек интеллигентный и начитанный? Или русский, сухопутный, вариант ритуала Николай Ильич придумал сам? Как бы там ни было — Подвойский провел 180 юных командиров через церемонию, которая сожгла в Голикове страх смерти. Навсегда.
Писатель Федор Михайлович Достоевский был в молодости приговорен к смертной казни. Вместе с товарищами его должны были расстрелять. Когда на плацу было все готово к залпу, фельдъегерь доставил бумагу от царя. Расстрел всем приговоренным заменили каторжными работами.
Последние минуты перед отмененной казнью оказались самыми устрашающими в жизни Достоевского. Пережитый ужас преследовал его всю жизнь.
А Гайдар поведал о том, как он в 15 лет присутствовал на собственных похоронах и собственных поминках, лишь однажды, в негромком застольном разговоре. По иронии судьбы единственным слушателем Аркадия Петровича оказался Боря Закс, личность трусливая и перевертливая.


«Я заменил его…»
Вечер застал полуроту Якова Оксюза в Кожуховке, под Киевом. Разведка доложила: белых поблизости нет. После марш-броска по августовской жаре все устали. Оксюз, расставив часовых, приказал остальным отдохнуть. Предстояли тяжелые бои.
На рассвете ударил взрыв. Вспыхнула стрельба. Аркадий и Оксюз побежали в сторону церкви — перестрелка началась там. Их сопровождали товарищи.
Внезапно Оксюз споткнулся и упал.
— Что с тобой? — наклонился Аркадий. Он хотел помочь Яшке встать.
— Беги! — с трудом произнес Яшка. Сукно старого френча, который Оксюз надел в дорогу, намокало над карманом.
Яшка был первым и единственным другом, которого Аркадий приобрел в армии. Они поклялись держаться вместе всю жизнь.
Бросить беспомощного Яшку в огороде Голиков не мог. Оглянулся, кому бы передать командира, и увидел, что товарищи, которые бежали за ним и Яшкой, тоже остановились. Яшкино ранение оборачивалось катастрофой.
Позвоночником чувствуя: уходят последние мгновения, которые могут спасти полуроту от гибели, Голиков крикнул:
— Вперед — за нашего Яшку! — И, не оглядываясь, побежал.
Товарищи бросились за ним. Голиков выиграл этот бой.
* * *
В декабре 1940 года Аркадий Петрович записал в дневнике: «Оксюз Яшка — убит при мне, я его заменил»[104].
* * *
Он записал это, размышляя над политической обстановкой в Европе, где уже давно полыхала Вторая мировая война.
Гайдар восстанавливал этапы своей командирской карьеры, мысленно примеряя, где может быть его место, когда война вплотную подойдет к границам Советского Союза.
Похоронив Яшку, полурота собралась на митинг. Предстояло решить, кто заменит Оксюза. Кандидатура была одна:
— Хлопцы! Кто за Аркашку?
Командирская полурота выбрала Голикова. Самого младшего. Было ему в ту пору пятнадцать лет и семь месяцев.
…Наш с Аркадием Петровичем главный оппонент Владимир Алексеевич Солоухин все недоумевал: «Как это Гайдар сделался командиром в мальчишеском возрасте?» Кроме ясной головы и смелости, тут нужна была отчаянность. Способность забывать о себе ради других. Солоухину, который в Отечественную войну отсидел в тылу, понять это было не дано.
Через несколько дней Голиков стал ротным.


Смертник, который выжил дважды
«Командир роты, — сказал, подъехав, помощник командира полка, — бой близок, а люди голодны. Идите в тыл, в штаб, и скажите: я приказал прислать консервов».
Голиков повернулся и пошел. Тропка изгибалась между кустов. Он направлялся к своим и потому был спокоен. Когда сзади послышался лошадиный топот, не повернул даже головы, а просто сделал полшага в сторону, чтобы пропустить кавалеристов.
Но топот резко оборвался. Горячее лошадиное дыхание опалило Голикову шею. На своем затылке он ощутил холодное прикосновение винтовочного дула.
«Негодуя на дураков-кавалеристов, — вспоминал позднее Аркадий Петрович, — я осторожно, иначе бы мне разбили череп, поворотил голову — и умер в ту же минуту, потому что увидел вместо наших кавалеристов два ярко-красных мундира и синие суконные шаровары, каких ни бригада, ни красноармейцы никогда не носили.
"Кончено, — мелькнула тысячесекундная мысль, — как это ни больно, как ни тяжело, а все равно кончено". И, побледнев, я пошатнулся с тем, чтобы по железному закону логики спусковой крючок приставленной к затылку винтовки грохнул взрывом.
— Наш! — коротко крикнул один.
Шпоры в бока, нагайка по крупу, и опять никого и ничего. Посмотрел вокруг, сделал машинально несколько шагов вперед и сел на срубленный пень. Все было так дико и так нелепо. Ибо вопрос был кончен: позади — петлюровцы. И опыт войны, и здравый смысл, и все-все говорило за то, что я обязательно должен был быть мертв.
…Далеко на левом фланге отбивалась бригада красных мадьяр. Бригада была разбита, и двое мадьяр прискакали сообщить об этом в штаб нашего полка»[105].
В декабре все того же очень длинного и переполненного событиями 1919 года Голиков «взрывом шрапнельного снаряда» был «контужен в голову и ранен в ногу».
Эта не очень сильная контузия и не столь опасное ранение позднее обернулись для Голикова необратимой катастрофой.


«Кавказ подо мною…»
В начале книги я рассказывал, что некий трусоватый господин из журнала «Собеседник», который спрятался за две буквы — С. Р., утверждал, будто бы Голиков устанавливал на Кавказе советскую власть и что его жестокость там помнят и сегодня.
Но Голиков, как я рассказывал, не устанавливал на Кавказе советскую власть. Он попал туда летом 1920 года.
Вот первый документ об участии будущего писателя в кавказской войне.
Приказ № 100 от 9 апреля 1920 года: «Прибывшего… инструктора Аркадия Голикова зачислить в списки полка… с назначением на должность командира взвода с 8 апреля 1920 года»[106].
Специально для С. Р. я разъясняю: ниже должности «командир взвода» существует только должность «командир отделения». За всю историю военного дела на планете ни один взводный командир не одержал ни одной «всемирно-исторической победы».
Два месяца спустя Голикова назначили командиром роты. Чем занималась рота, свидетельствуют записи в журнале боевых действий 303-го полка.
«14 июля, г. Сочи. Получено приказание полку переброситься по ж. д. до ст. Белореченской…
18 июля. Ст. Белореченская… Полк расквартировался… и принял охранение станицы с прилегающим районом…
27 июля… Первый отряд имел бой с зелеными… Потери отряда: двое ранено и двое пропали без вести.
30 июля… В 4 часа полк выступил в полном составе в станицу Хадыженскую… Дорога… скверная, мосты неисправные… лошади устали… Станица была занята полком в 18 часов… Было захвачено две оседланных лошади, по показаниям жителей, принадлежавших бело-зеленым… скрывшимся при приближении полка.
После беспрерывного недельного похода люди… сильно притомились, много больных и босых (это в гористой-то местности! — Б. К.), кони изнурены и требуют ковки, для обоза (то есть телег. — Б. К.) необходим ремонт, а для некоторых повозок полная замена»[107].
Шли бои «местного значения», когда событием считался переход одной станицы из сферы влияния бело-зеленых в сферу влияния красных.
Какова же была роль в этих событиях шестнадцатилетнего отрока Аркаши Голикова?
…Из «Аттестации на командира 4 роты тов. Аркадия Голикова»:
«…Хотя ко времени прибытия тов. Голикова в наш полк фронт был уже ликвидирован и потому судить в чисто боевом отношении мне нельзя, но, судя по его сознательному отношению к делу, ясным и толковым распоряжениям (благодаря которым у него создались правильные отношения с красноармейцами как товарища, так и командира) можно думать, что он и при всякой обстановке сохранит за собой эти качества.
Комбат-2 В. Сорокин.
Город Сочи.
29 июня 1920 года».
Еще одна бумага:
«21 августа. Станица Белореченская… прибывшего из штаба бригады… бывшего командира 4 роты 303 полка т. Голикова Аркадия назначаю на должность инструктора для поручений при командире 2 батальона».
О том, как складывалась жизнь Голикова дальше, после назначения на «полководческую» должность «инструктора для поручений», можно судить только по журналу боевых действий полка.
«5 сентября. Противник занял станицы Хадыженскую, Апшеронскую, Суходольскую, Курджипскую…
6 сентября. Нашему полку приказано занять линию Суходольская-Курджипская и укрепиться в этих пунктах…
7 сентября. Нашим полком заняты станицы Суходольская и Курджипская. Последнюю станицу занимал противник численностью до 2500 человек… противник несколько раз бросался в атаки. Убито 34, ранено 3 человека, трофеев нет…
9 сентября. Противник, преследуемый нашими частями, отходит по всему фронту.
14 сентября. Чтобы не дать возможности соединиться мелким бандам, рассеявшимся в горах, нашему полку приказано занять… пос. Частокольный… и урочище Тубы и приспособить перевал Тубинский к обороне (курсив мой. — Б. К.)»[108].
Из письма А. П. Гайдара Р. И. Фраерману:
«27 января 1935 г…На перевале в Тубах я был в 1920 году — дорога туда зимой нелегкая, хотя красоты неописуемой. Когда лошадьми будешь проезжать станицу Ширванскую… ты увидишь одинокую, острую, как меч, скалу; под этой скалой… у меня убили лошадь».
В конце сентября Аркадий Голиков в составе второго батальона держит оборону на Тубинском перевале.


Из журнала боевых действий полка:
«28 сентября. Комбат-2 доносит: батальон за неимением хорошего обмундирования оказался в очень плохом положении, так как на перевале идет снег. У многих красноармейцев нет порядочной обуви и совершенно нет шинелей… продуктов совершенно нет. Соли совершенно нет…
3 октября. По донесению комбата-2 на перевале Тубинском ежедневно дождь и временами снег… расположенные там части, принимая во внимание плохую доставку продовольствия и недостаток обмундирования, особенно обуви, находятся в очень плохих условиях».
Только в середине октября второй батальон был заменен другой воинской частью.
Из приказа по стрелковому полку:
«14 октября (1920 года. — Б. К.). Инструктора для поручений при комбате-2 т. Голикова Аркадия, убывшего в штаб бригады… для командирования на курсы комсостава, полагать в продолжительной командировке… Основание: отношение Главного Управления Военных учебных заведений политпросветотдела РВС»[109].
Понятно, что лгуны-гайдароведы во главе с нашим лауреатом Владимиром Алексеевичем в светлые залы Российского государственного военного архива, где хранятся эти приказы, не ступали. Их руки к документам не прикасались, глаза чтением себя не утомляли. Как не утомляли себя мнимые биографы и чтением работ о Гайдаре, где многие документы давно собраны и прокомментированы.


Курсант с задатками большого полководца
Продолжим расследование. Солоухин до последнего часа своей жизни утверждал, что Голиков отличался невероятной жестокостью, прежде всего по отношению к мирному населению. Ему вторил «специалист» по Кавказу С. Р. Но как мы видим, никаких документальных свидетельств господин Солоухин и его «подкулачник» из «Собеседника» не представили. Все, чем мы располагаем, говорит лишь об участии Голикова в негромких боевых действиях. Из тех же бумаг очевидно: никаких самостоятельных решений «всекавказского масштаба» Аркадий Петрович не принимал. Он был всего лишь младшим командиром. При этом окружающим было очевидно, что Голиков обладает большим дарованием.
Командир второго батальона В. Сорокин, давая 29 июня 1920 года в г. Сочи характеристику командиру 4-й роты А. П. Голикову, указывал: «В моем же батальоне он (Голиков. — Б. К.) является пока только единственным, удовлетворяющим требованиям командирования на высшие (командные. — Б. К.) курсы».
Аркадия Петровича послали в Москву, в знаменитую школу «Выстрел». Его зачислили слушателем младшего отделения — командиров рот.
Не прошло и месяца, как стало очевидно: на этом курсе ему делать нечего — он знает и умеет больше остальных.
Голикова переводят на отделение командиров батальонов.
Проходит еще месяц. Снова собирается мандатная комиссия школы. Среди других вопросов весьма необычный: о новом переводе А. П. Голикова с отделения командиров батальонов на отделение командиров полков. Сенсационное предложение было одобрено. Аркадий получил перевод. Ему было 16 лет.
Февраль 1921 года. Всего две недели назад Голикову исполнилось 17. Ему вручают мандат об окончании «тактического отделения» с правом на должность командира полка.
«Выстрел» оказался вторым учебным заведением, которое Голиков успел закончить. Оставалось третье, последнее, где он мог еще продолжить образование: Академия Генерального штаба.
Мало того, выпускник «Выстрела» Голиков оказался в группе лучших курсантов, которые получили диплом досрочно и сразу поступили «в распоряжение Центрального Комитета РКП(б)».
По знакомству, как может подумать сегодняшний читатель, или за крупную взятку такие назначения тогда не делались. Взяток в ту пору командиры не брали — среди прочего опасались неподкупного, быстрого в решениях Феликса Эдмундовича. Стремительное продвижение Голикова по образовательно-административной лестнице объяснялось просто: даже для мало знакомых людей Аркадий Голиков был человеком высокой общей культуры и больших полководческих способностей.


Семнадцатилетний командир полка
Его послали в Воронеж. Должность — командир полка.
Голиков (в 17 лет!) не был лишен честолюбия. Но такой стремительный взлет встревожил даже его. «Пишу тебе из Воронежа, — сообщал он отцу, — …сейчас сижу и размышляю над работой, которая предстоит с завтрашнего дня мне, вступающему в командование 23-м запасным полком, насчитывающим около 4000 штыков… при первой же возможности постараюсь взять немного ниже — помкомполка или же полк полевой стрелковой дивизии не такого количества…»
Голикова прислали на эту должность после того, как был арестован весь начальствующий состав во главе с командиром полка. Бывшее руководство планировало переметнуться со всеми бойцами на сторону Александра Антонова.
Начал Голиков с хозяйственных вопросов и налаживания дисциплины. Поскольку боевой полк умышленно разлагали, то бойцам разрешалось… без спроса уходить домой. Кто когда вернется — прежние командиры не спрашивали. Одни возвращались. Другие исчезали навсегда. Голиков издал первый приказ. Все, кто самовольно на тот момент отлучились, были объявлены дезертирами.
Голиков обошел посты. Охрана полка его не устроила. Он отправил на гауптвахту часового, который оставил винтовку, а сам ушел по своим делам. Специальным приказом Голиков объявил выговор начальнику караула.
Обойдя все хозяйственные службы, новый командир полка провел полтора часа в госпитале, где лечились красноармейцы, пораженные сыпняком. После этого Голиков обратился к полковому врачу с необычной фамилией Де-Ноткин с просьбой: проводить его в отдаленный барак. Врач бурно возражал. Тогда командир полка приказал ему это сделать.
В отдаленном строении держали холерных больных. Командир полка считал нужным проведать их тоже. Готовы ли вы, уважаемый читатель, часик-другой погостить в инфекционном отделении сегодняшней больницы, где уровень борьбы с опасными заболеваниями за почти 90 минувших лет заметно возрос? По опыту знаю (все-таки целитель!): приятного в таком визите мало. А то был 1921 год. Об арсенале тогдашней медицины, об успехах в лечении холеры вы можете получить представление, полистав «Записки врача» Викентия Викентьевича Вересаева. Конечно, я мог бы пересказать отдельные эпизоды этой книги, но не хочу вводить вас, уважаемый читатель, в состояние полустолбняка.
А семнадцатилетний Аркадий Голиков считал: он отвечает за каждого доверенного ему человека. Холерный барак он посетил и с больными побеседовал. Голиков желал знать, хорошо ли обходятся с больными; ему нужно было понять, как произошло заражение холерой у каждого: грязные руки, другие проявления антисанитарии или диверсия, преднамеренное заражение, о возможности которого предупреждала разведка.
Не исключаю, что А. П. Голиков в свои 17 лет слегка подражал другому известному командиру — Наполеону Бонапарту. Наполеон, тоже вопреки протестам медиков, посетил больных чумой, о чем даже написана картина маслом.
О визите в инфекционный блок можно прочитать и в книге «Мальчишка-командир»[110]. Но глава эта — не для слабонервных.
После обследования и опросов больных Аркадий Голиков принял три важных решения:
1) о сверхобязательном и немедленном мытье в бане всех бойцов и командиров полка;
2) о способах проварки и прожаривания обмундирования красноармейцев для истребления в одежде вшей;
3) о строительстве новых, чистых, относительно комфортных полковых уборных в расчете на 4000 бойцов, дабы «уменьшить риск распространения холеры в результате прямого контакта бойцов с зараженными каловыми массами в старых, занавоженных сортирах…».
Извините за подробности. Я — не вольный беллетрист со свободным полетом историко-поэтической мысли, каким был господин Солоухин. Я — документалист. О вполне осязаемых и ощутимо обоняемых деталях, связанных с холерными бараками и солдатскими сортирами, обстоятельно повествуют архивные документы. Я их только цитирую.
Завершал череду инспекций обобщенный приказ:
«Ввиду появившихся случаев холеры предлагаю под личную ответственность командиров, комиссаров, старшего врача… принять решительные меры… Там, где будут обнаружены дефекты, виновные будут преданы суду военно-полевого трибунала.
Комполка А. Голиков».


Новое назначение
23-й полк в Воронеже был резервный. Никакого участия в боевых действиях он не принимал и вскоре был расформирован. Вот почему в начале апреля 1921 года А. П. Голикова направили к новому месту службы — в Тамбов.
Здесь, на Тамбовщине, шла самая жестокая за всю историю Гражданской войны борьба. Ее спровоцировала советская власть своим отношением к кормильцу-мужику. Земледелец, согласно марксистско-ленинским социально-экономическим «открытиям», считался мелким буржуем. И советская власть его всячески терзала. Плоды этих «гениальных научных обобщений» и неутомимой деятельности по изничтожению крестьян в крестьянской стране мы наблюдаем по сей день, видя нищету наших деревень. На Тамбовщине издевательство над мужиком в начале 1920-х годов обрело особенно злодейские формы.
Вспыхнул крестьянский мятеж под руководством Александра Антонова. Невиданное упорство повстанцев объяснялось просто: в борьбе участвовали местные крестьяне. В войну оказались вовлечены их семьи.
Антонов долго и умело готовил свой бунт. Реально под ружьем и в мобильном резерве у него оказалось около 50 000 человек. Одни были вооружены лучше, другие — хуже. Но 50 000 «лесных братьев», которым некуда было отступать, потому что за спиной — родная изба, стали устрашающей по упорству силой.


Будни командира 58-го полка
4 июля 1921 года Голиков прибыл в Моршанск Тамбовской губернии. Аркадий Петрович принял 58-й Нижегородский отдельный полк, который тоже насчитывал 4000 бойцов. К середине лета ряды Антонова были уже не столь густы, но мятежники по-прежнему представляли грозную рать.
С первого часа Алек